Ежемесячная газета "ИНФОРМПРОСТРАНСТВО" Copyright © 2010

Шмуэль Вольфман

В жаркий зимний день

В те февральские дни в Израиле стояла необычная жара: термометр доходил до 30-и градусов. Бень же прилетел из заснеженной Москвы – тоже под 30, но с обратным знаком. Перепад температур двигался к температуре кипения воды. Но, к моему удивлению, несмотря на такие климатические перепады, Бень выглядел нормально и чувствовал себя очень хорошо.

Волею судеб в тот же день мы встретились с известным профессором ивритской литературы из Бар-Иланского университета. Профессор поинтересовался, как из Москвы видятся наши израильские проблемы. Евгений, разумеется, с удовольствием ответил на вопросы и выразил свое мнение на интересующие темы.

Иерусалимский квартал, в котором проходят заседания Санедрина

Нестандартная точка зрения заинтересовала нашего собеседника, и он предложил Евгению выступить на заседании Санедрина, которое, опять же волею обстоятельств должно было начаться через час и в десяти минутах ходьбы от места нашей встречи.

Разумеется, это предложение было с радостью принято.

Для справки: Санедрин – это волюнтарная организация, состоящая из раввинов и видных общественных деятелей. Эта группа людей не зависит от государства ни финансово, ни политически.

Независимость решений необходима Санедрину, чтобы решать многие вопросы, которые неожиданно и со всей серьезностью возникают перед еврейским народом, строящим на Земле Обетованной свое государство.

Государство Израиля в его современном виде не должно и не может заниматься некоторыми проблемами, с которыми Санедрину как религиозному, основанному на законах Торы объединению, приходится работать.

Во времена существования Храма у евреев было два центра: царская власть и власть религиозного органа – Санедрина, который решал множество вопросов, возникавших перед населением страны. Вопросы были практического порядка – как, например, отменить указ римского императора, ущемляющий права евреев. Или – религиозного: как оповестить всех евреев о начале лунного месяца. Или теологического: как, скажем, относиться к соседям-идолопоклонникам.

В странах рассеяния наш народ был занят, главным образом, проблемой выживания. Но, вернувшись на Землю и начав строить свое государство, мы с удивлением заметили, что нам не хватает многих разработок.

Чтобы объяснить необычность ситуации, возьмем, к примеру, страну типа Австрии. Австрийцы там находятся около тысячи лет. И никакому папуасу из Новой Гвинеи не приходит пока что в голову требовать австрийскую землю для своего племени. На протяжении последних сотен лет австрийцы выработали свою культуру государственности. И отношение к не-австрийцам у них давным-давно сложилось.

…А у нас, израильтян, кажется, все наоборот…

Итак мы попали на заседание Санедрина. Оказалось, что я нескольких людей хорошо знаю, а у раввина Йоэля Шварца, который председательствовал на этом заседании, я несколько лет учил Тору.

Члены Санедрина интересовались мнением Евгения по двум темам:

1. Последний период жизни Сталина как фактор водораздела в еврейской истории.

2. Современные взаимосвязи еврейского народа с людьми, к нему не принадлежащими.

Наиболее интересной была тема о сыновьях Ноя.

В нашей Устной Торе отмечены семь правил поведения для всего человечества. Они просты, элементарны и сводятся к тому, что надо знать о Едином Творце, как не поклоняться идолам и быть честным человеком. И тогда человек сможет жить по совести и будет вправе получить все блага этого мира и вознаграждения в мире грядущем.

В конце неожиданной и интересной встречи были высказаны надежды, что она положит начало плодотворному сотрудничеству.

Михаил Письменный

Свобода, Мальвина и рука Карабаса

Но, несмотря на могучие авторитеты, эта правильность на душу не легла. Не только сомнения вызывала – претила. Если уж свобода – то делай, что хочешь. Вот – свобода. А тут – какая-то ерунда. Жмых вместо хлеба.

И поднялся в душе бунт против Ленина, Гегеля, Платона и прочих медных и мраморных. Ведь если перед носом решетка да кованая дверь с вертухаем, и мне внушено, что эта мерзость необходима, то, судя по учениям изрекателей истин, я в тухлой тюрьме свободнее ветра. И раб свободен в рабстве своем, если воткнуть ему в душу осознание необходимости кабалы. Мол, для прогресса, для укрепления…, усиления…, за царя-батюшку…, за народ…

Но вот мне представилось, что, когда настали демократические изменения, в слове «свобода» перессорились буквы. Будучи в большинстве, две пузатые «о» подняли бучу. Мол, «с» – это всего лишь жалкий огрызок «о», и не след ему бытовать во главе столь важного для демократии слова. Раз демократия – давай всем первое место!

Гордое «б» согласилось и пожаловалось, что в алфавите оно стоит перед «в» , а при этой поганой свободе вынуждено смотреть в подначальную попку, что унижает безмерно. Тогда «в» пригрозило, что вступит в партию «с» и получится Сволочь, от которой всем станет тошно, а «д» решило призвать Динамит и взорваться, «чтоб от этой дурацкой свободы осталась в словаре дырка».

Все нещадно расшатывали устои. Самодовольно посмеивалась лишь флексия «а» , насаживаясь на разные лексические концовки и ловко изменяясь по падежам. Ее свободой был чистый блуд с существительными мужского, а чаще – женского рода.

В конце концов слово рассыпалось, «свобода» исчезла, и, чтобы она вернулась, буквы должны осознать необходимость встать в строй.

Итак, свобода – это осознанная необходимость. Великие люди от Ленина до Сократа правы.

Правы, а не к душе. Осознание необходимости не определяет собой свободу, но лишь указывает ей место и ставит огорожу.

И тут мне вспомнилась читанная когда-то книжка о войне. Дело было в Восточной Европе. Автор описывает момент междувластия, когда под натиском советских войск из деревни ушли немцы, вместе с ними бежали, бросив хозяйства, их пособники, а наши еще не вошли. Настало короткое время полной свободы. Каждый делал, что хотел. Соседи побежали грабить брошенные дома: кто швейную машинку тащил, кто посуду, а дедушка взял лопату и стал окапывать яблони. «Свободой для дедушки была вскопанная земля» .

Вот она – настоящая, ничем не ограниченная, свобода. И никакой необходимости тут не возникает, потому что труд – это самоценная радость, подобная любви естественная человеческая потребность и единственная, истинная свобода, данная человеку. А все остальное – осознанное или неосознанное – второстепенно и производно.

Недавно мы пережили момент свободы. После нее заросли поля. Никто не пашет, не сеет. Язык пятнают слова узилищ: бабло, беспредел, мочкануть, погоняло… Язык прямо указывает на криминальность нашей свободы, и в воздухе носится дух тюрьмы.

Вместо дедушки-пахаря выходит пастух-гроссфатер, и отрадной кажется спасающая от воровства и разброда властная рука железной необходимости. Букве – место! Даешь порядок! Мы возвращаемся в оцепенение «досвободной» свободы, к справедливости сверху. И никто в том не виноват, кроме нас самих.