Ежемесячная газета "ИНФОРМПРОСТРАНСТВО" Copyright © 2010

Гиллель, законоучитель, потомок царя Давида, предок Гамлиелей

Михаил Письменный

Бореха

Не часто так повезет – оказаться рядом с людьми, которые знают все. Можно что угодно спросить и на все получить ответ. Вот и спросил молодой Гамлиель деда своего Гиллеля и Акавию бен Магалалела: что есть жизнь?

Старик Гиллель смотрел в сторону, как бы не слышал, о чем спросил внук, а Акавия повертел горбатым носом и безотносительно к вопросу проговорил:

– Не сразу, далеко не сразу приходят мысли, которые приближают к Б-гу. Смолоду и блуждать приходится в области мысли.

Акавия бен Магалалел был смугл, волосом черен, телом сух, но широк в плечах. В каком бы ни находился он ярком обществе, всюду выделялась его горбоносая львиная голова.

Гиллель радовался, на него глядя. Нравился ему этот красивый и добрый человек, который славился могучим упрямством. Никто не мог заставить Акавию отказаться от убеждений. Стоял на своем часто всем вопреки и себе в ущерб.

Они шли из Иерусалима втроем: наси Гиллель, Акавия и Гамлиель, которому прочили большое будущее среди ученого люда: молодой человек благодаря дивной памяти стал одним из лучших запоминателей в Иерусалиме. Собрание учителей приставило его к дедушке Гиллелю, чтобы слова раби не умерли для потомства.

Шагали они за гору Скопас, где у Гиллеля был домик. Старца в дни праздника осаждал народ. Каждый, прибывший в Иерусалим из дальних краев, мечтал увидеть Храм, царя и Гиллеля и шел просто поглазеть на доступного известного человека, а не потому что имел к нему тяжкие жизненные вопросы. Старец уставал сочувствовать суете, принимать многолюдство. Над суетой поднимает Тора. Для раздумий над ней нужно одиночество и покой.

Перед праздником ученики подарили Гиллелю новый список Пятикнижия Моисеева. Вся школа готовила прекрасный дар. Царь Ирод пергамент послал – тончайший и драгоценнейший, а школа писала – каждый ученик свою часть – и все волновались: одобрит Гиллель, не найдет ли ошибки? Учитель собирался в праздники прочитать Пятикнижие и вынести суждение о труде.

Переписанное Пятикнижие – большое событие. Мало стало еврейских книг. Люди разучивались не только читать, но и на слух воспринимать Священное Слово, потому что написано оно на языке древнем, который, кроме священников да книжников, давно все забыли.

Грамотность ширится теперь на греческом языке, и Гомер стал понятнее Моисея. В Иерусалиме объявилась лавка, где греческие книги отдавали за грош. Шаммай не раз требовал поднять цены, но все равно торговцы гнали товар по дешевке, потому что труд греческого переписчика ничего не стоил – скорописью в писарнях с утра до вечера строчили книги рабы.

Писать еврейскую книгу кому попало не доверяли. Книжник должен быть человеком свободным, душой безгрешным, телесно чистым и принадлежать к известному роду, не отмеченному в памяти народной злодейством.

Слова Акавии отвлекли Гиллеля от раздумий о книгах.

– Иногда и блуждать приходится в области мысли, – повторил Акавия.

– О чем ты? – спросил Гиллель.

Акавия вскинул голову, выставив солнцу зубы, и громко рассмеялся.

– Такое иногда случается, что хоть разом всех козлов и овнов израильских воскури Всевыш-му, не простит.

Молодой Гамлиель склонил перед Акавией голову.

– Расскажи, рави!

Акавия покосился на Гиллеля.

– При молодых не дело говорить о таких вещах, но возможно ли научиться на одном только праведном? Если хочешь знать, что есть жизнь, нужно жить, а значит, и заблуждаться.

Они выбрались на самую гору, с которой открывался Иерусалим – башни, стены, улицы и золотом сияющий Храм. Под теревинфовым деревом торчало на горе несколько камней, как бы нарочно для того, чтобы присесть и бросить прощальный взгляд на святую столицу.

– Был я сильно молод тогда, – проговорил Акавия. – Как ты или даже моложе, – кивнул он в сторону Гамлиеля. – И явилось мне великое испытание от Всевыш-го.

Акавия расположился на камне, а Гиллель с Гамлиелем сели напротив.

– Послал меня отец в Храм принести бескровную жертву. Недаром Магалалелом звался, то есть Б-гохвалом. Он каждый день готов был жертвой представиться пред Всесильным. И вот иду я из Храма через ворота Ассупим, вхожу в переход, а там – толпа, потому что встречный из города шел народ. Царь Ирод святил основы дворца, и шествие валило в Храм со всех сторон, даже через вход для слуг и скота.

В этом переходе оказались смешаны все – мужчины и женщины, чужеземцы и наши. И притиснуло меня к женщине в красно-черном одеянии. Черные волосы, гляжу, длинные под платком.

– Не расписывай! – остерег Гиллель.

– Не распишешь, не поймете меня в полной мере, – возразил Акавия.

Гиллель вспомнил нашумевшее упрямство Акавии и не стал возражать.

– И держала эта женщина в руке свиток. То ли получила книгу в Храме, то ли в Храм несла кому из священников, о том не ведаю, да и ничего не ведаю о той женщине, кроме того, что была высокомерно-величественна, будто царица: взгляд гонит прочь – тело манит, велит притиснуться и прильнуть.

Старик Гиллель смотрел с сожалением. Видно было, как не хочется ему слушать. А молодой Гамлиель устремился весь навстречу Акавии, и губы вытянул, словно к воде.

– И подумал я о совокуплении, но даже не думал при том, свободна ли она, – медленно проговорил Акавия.

Глаза его округлились. Видно было, как страшно и неловко ему о том вспоминать, но казалось необходимым здесь, в виду Храма, и сейчас, друзьям своим, молодому и старому, рассказать то, что не рассказывал никогда никому.

– Толпа притиснула меня к этой женщине, и она отвела взгляд в сторону, ответила на мою излишнюю близость. Казалось, только для совокупления создал ее Г-дь. Вижу – понимает, что воспринимаема как телесность. При совокуплении семя мужа и то, в чем начинает жить оно у жены, сливается-объединяется два в одно. И, стало быть, я и эта красно-черная… Возможно нам слиться! Только я подумал об этом, она опять пуганула взглядом, а крутым боком так позвала, что тело мое отозвалось – встало дыбом. И были мы в тот миг – две стремящиеся к слиянию малости.

Акавия на небо посмотрел, на просторы вокруг себя.

– Вот главное! – подумал я тогда. – Семя – главное. Слияние семени – главное. А все остальное – Храм, колонны, врата, одежды, свиток в ее руке – все это лишь условия существования давателя семени и принимателя семени. Вот и все. Есть семя и приемник семени, и им нужно слиться, а все остальное – до высот самых горних – добавка к жизни, помещение.

Все перевернулось в сознании моем и в моей душе. Такое отважился я подумать, что стало страшно. Страшно и смешно вместе с тем. Вот стоит притиснутая ко мне толпой, красавица, всматривается в толпу, пройти куда-то хочет, ушко почесывает розовое, в суете вокруг видит жизненный интерес, а на самом деле весь интерес этот – к шелухе. По сравнению с тем великим, что – в нас, ничего вокруг, можно считать, нет – ни Храма, ни свитка с письменами, ни града Иерусалима… Да и нас самих как бы нет. Есть только могучее стремление слиться в третье, а это третье снова подыщет себе пару и снова объединится в третьем… И это – жизнь! – закончил Акавия и махнул рукой. – С той поры и пошел я учиться. Всю жизнь учусь, но знаю ли точно, что такое жизнь?

Современная реконструкция облика Второго Храма

Гиллель смотрел на друга растерянно, глазами моргал, и вдруг слезы заструились по морщинам, словно ручьи по сохлой земле, и посыпались с подбородка. Качнулся Гиллель вперед и упал на колени лицом к Храму.

– Прости, Г-ди, Элоим, прости тому, который рассказывал, молодому, который слушал, и мне, который не остановил греха! Причти это, Г-ди, к моим грехам, а не к их!

Акавия пал на землю лицом рядом с ним.

Тут же и молодой Гамлиель стал прощения просить за то, что услышал.

Долго они так молились. Первым поднялся Гиллель. Он посмотрел на внука и сказал, улыбнувшись:

– Грех – рассказывать такое, грех – слушать, но целомудреннее согрешить в слове, чем оскверниться в жизни.

– Да не согрешу! – тихим голосом проговорил Гамлиель.

Акавия утер слезы, отряхнулся от пыли.

– Не хочешь грешить, сынок, знай ответы на три вопроса: откуда ты, куда идешь и перед кем отчитываться? Все ответы найдешь в стихе Когелет (Екклезиаст): «И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни...»

– Что же в этом стихе? – спросил Гиллель, не дав спросить внуку.

– Ответ – не во всем стихе, но в слове только одном, – спокойно и с достоинством проговорил Акавия. – Это слово «Создатель» – Бореха. Оно значит «источник», оно же означает «последнюю яму для человека», оно же и «Создатель». Источник твой – капля семени, идешь ты в яму к червям, но отчет тебе держать перед Создателем бытия.

Акавия поднял палец и добавил:

– Знай и не греши!

Гиллель засмеялся:

– Ловко учишь. Ловко. Читай, юноша, книгу Когелет!

Они пошли по дороге вниз, а потом в сторону по тропе к дому. Он одиноко стоял среди кустов под большим смоковничным деревом. Ключ тут бил из-под камня, от которого, меленький, отбегал ручеек и через пятнадцать шагов терялся среди камней. Говорили, что ключ показался из-под земли в тот миг, когда Гиллель во время прогулки присел отдохнуть на этом месте и почувствовал жажду. Узнав о том, как появился источник, Ирод немедленно подарил учителю этот участок.

Единственная жена Гиллеля – дородная красавица преклонных лет, которую все звали Ика, вышла навстречу, предложила умыться и пригласила к столу. Тут же принесла она простой обед – похлебку из чечевицы, воду и ячменный хлеб. Вскоре на столе появились испеченные на масле пшеничные лепешки – единственное праздничное угощение.

«Одни бедствуют от нерасторопности, другие – от лени или несчастий, а Гиллель – от скромности», – говорили люди.

Когда закончился недолгий обед, и мужчины уселись под смоковницей, Акавия обратился к Гиллелю.

– Скажи мне, рави, что в моем рассказе там, на горе, заставило тебя разрыдаться?

– Обидно мне стало за Г-да, – ответил Гиллель. – Если у такого ученого и разумного человека, как ты, Г-дь переставал считаться начальником жизни, что говорить о тех, которые не разумеют уже Моисееву Слову?!

Акавия откинулся на сиденье. Лицо его выражало недоумение.

– Почему ты решил, что я так считаю?

– Ты ведь не подумал, что влечением к неведомой женщине Г-дь наслал тебе искушение в Храме. Ты подумал, что сам ты и весь мир, сотворенный Г-дом, несущественен по сравнению с этим влечением. По сути ты сказал, что первоначально – влечение, а мир – творение Господа – лишь условие для оплодотворения.

– «И благословил их Б-г – Человека и Родящую (Адама и Еву), и сказал им Б-г: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею», – ответил Акавия словами Торы и добавил:

– Получается, земля дана в обладание человеку. В чем же противоречу я Б-жьему слову?

В голосе Акавии прозвучала обида.

– Не обижайся, Акива! Я не обвиняю тебя ни в чем и не стану спорить с тобой, упрямцем. Я хочу только сказать, что ты, я, Шаммай – все мы иначе сегодня понимаем Г-да, не так, как понимал Моисей.

– Ты должен пояснить эти слова, – сказал Акавия.

Гиллель улыбнулся.

– Твои откровения, Акива, напомнили мне историю, которую более двухсот лет назад рассказывал Шимон Праведный.

Гамлиель и Акавия переглянулись. Начиналось то, ради чего они сюда шли: Гиллель вышел на огромную высоту знания своего и скажет сейчас нечто такое, что необходимо запомнить и передать другим. Это и будет самое важное знание для народа.

– Какая же это история? – спросил Акавия.

– Вот что говорил учитель Шимон: «От роду не отведывал я провинной жертвы осквернившегося назорея, кроме одного раза. Пришел раз пастух – красавец-назорей. На голове его вились прекрасные локоны. Принес жертву и сказал, что необходимо ему нарушить обет – обриться. «Сын мой, зачем такую красоту снимать с головы?» – «Воскичился я очень, рави, глядя в ручей на свой образ. Я кичусь на свете, который мне не принадлежит, и тем, что станет червем и тленом. Клянусь, обреюсь во имя Всевыш-го!»

Поцеловал я его в голову: «Подобные тебе назореи да умножатся в Израиле!»

Так говорил Шимон га–Цаддик.

Гиллель замолчал и внимательно посмотрел на Акавию.

– Не находишь ли ты, Акива, что твои слова, которые мы сегодня слышали, очень похожи на этот рассказ?

– Кроме слов о червях не вижу я никакого подобия, – сказал Акавия.

– А все же подобие есть, – сказал Гиллель. – Оно – не внешнее. Оно – внутреннее. Слушайте меня внимательно, если хотите понять до конца. То, что скажу сейчас, никогда еще не говорилось в Израиле.

Гиллель прижал к груди седую бороду и долгим взглядом, как бы просящим, посмотрел в глаза Акавии, а потом Гамлиеля.

– Издавна и до сего дня всем у нас не дают покоя слова из книги пророка Осии: «Милости хочу, а не жертвы». Милость понимается как благодеяние, а жертва – как пожертвование в Храме. Г-дь устами пророка противопоставил благодеяние жертве.

Акива, твое смелое учение о Борехе, который – Создатель, а также источник и яма, стоит в ряду, начатом еще Шимоном га-Цаддиком. Он ввел благодеяние в основание мира (Основание мира, – говорил Шимон, – это Тора, служение Б-гу и благодеяние). Шимон заслужил прозвание га-Цаддик (Праведный) за то, что встал на сторону бедных, которым нечего жертвовать. Но такое понимание праведности изменило восприятие Б-га. Всевыш-й стал восприниматься, скорее, разумением, чем ощущением. Так получилось, что со времен Шимона Б-г начал отделяться и отдаляться от Храма в дали небесные. Поэтому вряд ли дотянешься к нему только сладким дымом жертв. Добрые дела укрепляют мир – во славу Г-да.

Гиллель помолчал и посмотрел в сторону, словно туда побежала мысль, и он проводил ее взглядом. Широко раскрытыми глазами смотрел на учителя Акавия.

– Отдаленность в высь – родня повсеместности, и потому евреи считают возможным жить где угодно на белом свете. Так постепенно воссоздался образ Б-га, в Которого верим сегодня мы. Из Б-га, кормленного сжигаемым мясом и хлебом, он переменяется для нас в Б-га, кормленного добродетелью. Но добродетель не чужда всем народам, не только еврейскому, поэтому и Б-г наш станет Б-гом всеобщим, Б-гом любого народа. А правильнее даже сказать – Богом каждого добродетельного человека на свете. Каждый, вершащий дела добрые, в какой бы край ни занесли его ветры, найдет опору в Г-де, создавшем небо и землю.

– Странные вещи сказал ты, Гиллель, – проговорил Акавия. – Но мне не понятна все же сродность меня и Шимона.

Гиллель улыбнулся тихой улыбкой.

– Прости, увлекся мыслью и забыл об этом сказать. Из твоего рассказа видно, что нарушился порядок вещей: исчез мир, создание Б-жие, исчезли все правила жизни, данные Б-гом, исчез и сам человек. Осталось только влечение к продолжению рода. И в учении о Борехе ты говоришь человеку, что он – ничто и из ничего возник, но что перед Всевыш-м он будет держать ответ за добрые и злые свои дела. Разве не то же самое сказал Шимон, когда в основу мира возвел добродетель? Нарушение назорейского обета – величайший грех, но оно обернулось вдруг утонченным служением Г-ду. Будь Шимон га-Цаддик не столь восторжен, будь немного более искушен, он бы, может, выгнал из Храма того юношу, обеты строгие наложил, но Шимон поддался очарованию случая, он сам охотно идет навстречу утонченности. Нарушенный порядок вещей приобрел для него значение Б-жественной красоты. И в этом можно усмотреть начала наших фарисейских исканий. Мы выискиваем в Торе новые смыслы, тонкости, которых в ней, может быть, и не было никогда.

Учитель замолчал. Голова поникла, жилистые руки опустились на колени.

Акавия смотрел на него глазами, полными страха.

– Зачем ты говорил все это, Гиллель?

Гиллель встал. Он сделал несколько шагов, подняв голову к небу, словно прося разрешение говорить.

– Народ – перед выбором, – проговорил вдруг Гиллель голосом, в котором чуялась боль. – Я вижу народ мой перед страшным выбором, и от того, какой выбор сделает мой народ, зависит будущее его.

– И скоро ли будет этот выбор? – спросил Акавия.

– Скоро. Очень скоро, – ответил Гиллель.

– Может быть, и пути ты видишь, дедушка? – поднял горящие глаза Гамлиель.

Гиллель повернулся к нему и сказал:

– Вижу и пути. Если народ наш не выберет милосердие, если не сохранит в сердце живого Б-га, то споры наши переменятся в драки, придет Рим и разрушит Храм, потому что мы и сами уже разрушаем Святыню нашу в своей душе.

Акавия вдруг заплакал.

– Прости, Гиллель, но лучше бы никогда не слышать мне этих слов.

Гиллель повернулся к Акавии и сделал движение рукой, словно в сторону его отодвинул.

– Придет пора, обагрятся еще руки кровью пророков.

– Но спасется ли народ? – вскочил Акавия.

– Вот сидит один из спасителей народа, – показал старик на внука своего. – И вижу – еще один спаситель явится сейчас к нам.

Гиллель улыбнулся и посмотрел в сторону горы.

На тропке, которая вела к дому Гиллеля, показался босоногий мальчик.

– Иоханан бен Заккай к нам пожаловал, – сказал Гиллель. – В будущем большие совершит он дела. Ты обрати на него внимание, Гамлиель!

– Ты знаком с ним, дедушка? – спросил внук.

– Может быть, и видел я его раньше, но только сейчас стал ясен мне его путь, – ответил Гиллель и пошел навстречу Иоханану. – Что привело тебя, сын мой?

Мальчик подошел к учителю, с ловкостью царедворца поклонился до самой земли и проговорил торжественно, словно царский посланник.

– Синедрион собирается, учитель. Срочно прибыть в палату из нетесанных камней и принять участие в обсуждении важнейшего дела просит раби Акавию бен Магалалела и тебя нижайше первосвященник Боэт.

– Так уж и нижайше! – засмеялся Гиллель.

Мальчишка ответил задорным смехом.

Когда вскоре шли они в Иерусалим – Гиллель с Иохананом впереди, а Акавия бен Магалалел с Гамлиелем – следом, Акавия прошептал гиллелеву внуку:

– А ты ломаешь голову: что есть жизнь? У каждого – своя, потому и не знаем, какова – настоящая. Прожить, как дед твой, Гиллель, с думой о народе – вот настоящая жизнь. Счастье – что есть у народа Гиллель.