Евгений Бень.  на линии века.. 1

Евгений Минин.  между псковщиной и иерусалимом... 2

Лев Аннинский.  интер-нет и интифа-да.. 11

Олег Вулф.  новый американец Пушкин.. 13

Яков Назаров.  СЕМЬ дней творения.. 16

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Евгений Бень

 

на линии века

 

Открыл книгу стихов Евгения Минина «Линия крыла» (Иерусалим, 2002) и сразу понял: это - поэзия взявшего свой отсчёт нового века. Его стихотворения - ясные, простые и сердечные. В них трудно найти не только лишнее слово, лишний изыск придётся разыскивать под микроскопом. Его стихи - песни души автора, но и сами его стихотворения поют. Наверное, пришло время для певучих поэтов.

Чем-то хорошо, а чем-то плохо: русский литературный язык и наш язык разговорный почти слились в единый поток, а потому и нынешней поэзии суждено слиться с песней.

Перед Израилем уроженец Невеля Псковской области Минин жил в Витебске. Считает, что начало его лирики - на Псковской земле. На Землю Обетованную уехал после Чернобыля спасать своих детей от последствий катастрофы. Думал, что едет доживать отпущенный срок, а случилось так, что вдали от России окреп и кристаллизовался его самобытный поэтический голос, проявилось «лица необщее выражение» его музы. Теперь, по его словам, он уже не может не писать, так же, как все мы не можем не дышать. Давно известно, что упругая ясность стиха (но не лубочно-наивная простота) всегда достигалась работой до семи потов.

Тем более в наши дни, когда ритмы времени все более сжимаются, а настоящая поэзия теперь «пружинит», опережая само время.

В последнем цикле Евгения Минина, некоторые стихотворения из которого мы представим сегодня, его стихи не только поют. Они живут в своей молитвенно-неторопливой, но чёткой поступи, обращаясь к первоистоку. Здесь, кажется, невольно подхвачена традиция Х.Н. Бялика.

Не сомневаюсь, наша публикация стихотворений поэта - первая в России - станет началом для долгой жизни его творчества на родине языка великой литературы. А россиянам случится прочитать, услышать и даже запеть Минина:

 

 

 

 

 

Евгений Минин

 

между псковщиной и иерусалимом

 

 

ЛИНИЯ КРЫЛА

 

 

          ГОРОДИШКО

                                                                          городу Невель

                                                                         Псковской  области

 

Городишко - городишко,

                   пыльных  улиц

                                          сладкий  запах,

И  речушка  через  город,

                             словно  жилка  на  виске,

Я - твой  маленький  мальчишка,

                         пробираюсь  тихой  сапой,

Чтобы  после

               смыться-скрыться

                       с кислым  яблоком  в  руке.

Времени  и  расстоянья

                 между  нами   много  слишком,

И  всё   шире  эта  пропасть,

                                   расставанием  грозя,

И  не  знаю  ли я -

                        помнишь

                         обо  мне  ты,    городишко,

Я  то - помню,

                      я  то - помню -

                          мне  без  этого  нельзя,

Городишко - городишко,

                 майским  ливнем  оглушённый,

Чувства  путает  и  мысли

                                        ошалелая  сирень.

Я - пацан  длинноволосый,

                         я - поэт,

                                      вопрос  решённый,

Это  ты  лишь  мог  подслушать

                          первых  строчек

                                                     дребедень.

На  краю

        судьбы  и  жизни -

                          неприметный  городишко,

Небо  трубами  коптящий

                                     на  озёрном  берегу,

Я  не  знаю,

              городишко,

                    может  мною  ты  гордишься,

Ты  поверь,

               я  так  пытался,

                                  и  стараюсь,

                                                 как   могу.

 

 

          ЗАПАХ  ЗЕМЛЯНИКИ

 

Детство  пахнет  земляникой,

                                 сахаром  посыпанной,

Той,  что  уплетал  я

                                   вместе  с  молоком.

Это  было  пиршество

                                    у  окошка  с  липами,

В  деревянном    домике

                                  с  низким    потолком.

Воробей  на  веточке,

                                     весело  чирикая,

Как он  уговаривал

                                  поделиться  с  ним:.

Детство,  моё  детство

                                    пахло  земляникою,

Может,  оттого  и

                                    вырос  я  незлым!

 

 

          ТОВАРНЯК

 

Игра  пацанов - догнать  товарняк,

Подножку поймать в вираже

ногою,

           а  если  сорвёшься -

                                             верняк –

Домой  не  вернёшься  уже.

А  я  был  удачлив,

                                и   ловок,

                                               и  смел,

И с  уличной    нашей    шпаной

Я  прыгал -

               и  поезд  на  стыках  гремел,

И лес

              танцевал  за  спиной,

И  ветер,

               как  песня,  крутился  в  ушах,

И  как  ордена -

                                синяки,

А  всё  потому,

                     что   был  выверен  шаг,

И   точен

                    толчок    ноги.

С тех  пор

           столько  времени

                           прахом    пошло

До    этих

                       создания  строк,

Мильоны  составов

                               на  запад  ушло,

Мильоны -

                             ушло  на  восток.

А я

         всё  бегу

                           от  тебя,  суета,

К  манящему  жизни  огню,

Но силы -

                   не те,

                            и  дыхалка -

                                                 не та,

Смогу  ль,

                не  сорвусь,

                                          догоню?::

 

 

АХ. АРОНЧИК, ЧТО Ж ТЫ  ПЛАЧЕШЬ

                                                                       Отцу

 

Ах, Арончик,  что ж ты  плачешь?

                                Почему упала мама?

Почему она хотела

                           заслонить тебя собой?

Да откуда знать ей,

                                 маме,

                    что бегут солдаты к дому

Не для жуткого погрома,

                          а проситься на постой!

Ах, Арончик, что ж ты плачешь?

                      Что поделать - злое время

Что могло - всё отобрало -

                                        маму,

                                             детство,

                                                      лошадей,

И  на  мельнице,    у  речки

                             жернова  скрипят  угрюмо:

Было  ваше -  стало  наше,

                             всё  не  так,  как  у  людей.

Ах, Арончик,  что ж ты  плачешь?

                                  вековать тебе сироткой

Расстреляют в сорок первом

                           и отца, и трёх сестер,

И одна лишь будет радость -

                            из концлагеря вернётся

Брат твой младший, Мотька Минин,

                                    потому что был хитёр.

Ах, Арончик, что ж ты плачешь?

                  мальчик  возле  мёртвой  мамы,

А  над  маленькой  головкой

                             столько  подлости  и  зла,

Но  ты  всё  преодолеешь,

                             и  ничто  тебя  не  сломит,

Я  прошу,  не  плачь,  Арончик,

                 ах,  Арончик,  что ж ты  пла::

 

 

ИНТИФАДА

 

Мальчик,

                нацеливший  камень  в  меня,

Мальчик,

                в  ответ  ожидающий  пулю,

Думаешь,

              что  я  промажу,

                                          нет,  дулю,

То, что я  плохо  стреляю -

                                                брехня.

Будет  реветь  амбуланс  вдалеке,

Будешь  потом  ты -

                                  герой  телекамер,

Будут  снимать,

                        как  красиво  ты  замер,

На  окровавленном  жёлтом  песке.

С  жаждой

                    меня  разодрать  на  клочки,

Ненависть снимется

                              в  ракурсах  ближних,

С  горем  о  том,

                     что  со  свистом  булыжник

Не  угодил  мне  в лицо,  под  очки.

Буду  смотреть я  на  всё  в  полусне,

Страшный  пейзаж

                               сумасшедшего  века,

Это  не  просто  -

                                        убить  человека,

Пусть  даже  трижды

                                         опасен  он  мне.

Как  возвратиться  к  стихам  на  столе,

Пусть - невиновен,

                            никем  не  допрошен:.

Мальчик!

         Опомнись!

                        Пока что не брошен камень.

                 И пуля ещё не в стволе!

 

 

ПОЭТЫ БЫВАЮТ...

 

Поэты  бывают   глобальные,

Вознёсшиеся  и - забитые,

Любимчики  и  - опальные,

Воскресшие  и - забытые.

Безвестные  и  - триумфальные,

Добрые   и -  бессердечные,

А  есть,

            как  рисунки

                                  наскальные,

Понятные   всем,

                                  и - вечные.

 

 

НАБЛЮДЕНИЕ

 

В  почёте  теперь  имитация,

Поэтому  мельче  гений.

Идёт  на  земле  мутация

Зверей,

           людей  и

                          растений.

В  бездонном  житейском  неводе

Встречаются  индивиды -

Всё  больше  не  люди -

                                         нелюди,

А  чувства -  всё  больше  гибриды.

Всё  чаще в  родном  мироздании

Не удаётся  нам  боле,

Любить  до  потери  сознания,

И  ненавидеть  до  боли.

 

 

          НУ...

 

Ну,  ничем  не  буду  славен

Я  еврейскому  народу,

Завернут  в  дешёвый  саван,

Прочитают  быстро  оду,

Отвезёт  хевра  кадиша

В  путь  последний -

                  в  мир  кромешный,

Над  землёю  станет  тише,

И  одним  писакой  меньше.

Камень  с  жизнеописаньем

Сын  поставит,  и  забудет,

Но  меня  под  этим  камнем,

Вы  поверите? - не  будет.

К  жизни  я  вернусь  обратно,

Может  быть, в  ином  обличье,

Может  быть, в  доспехах  ратных,

Может,  в   опереньи    птичьем.

Снова  буду  лезть  из  кожи,

Жить  легко  и  непокорно,

Ну,  не  верится  мне, боже,

Что  смогу  лежать  спокойно!

 

 

ОБ  ИЕРУСАЛИМЕ

 

Иерусалим -  моя  родина,

Никуда

           отсюда

                          не  денусь.

Мне  пишется  здесь,

                                как

                                 в  Болдино,

А  жизнь -

                  вообще

                               обалденна!

 

 

 

Новые стихи

 

 

ЛЕТУЧЕЙ   МЫШИ    ЛИСТ

 

Мышь летучая кружится медленно

                       серым листом,

Замирает душа от природы

                       волшебного мига,

Точно знак подает - этот мир, как

                      раскрытая книга,

Можно навзничь упасть, травяным

                        обернувшись пластом.

И подобным стать небу, бескрайним,

                       у неба в горсти,

И пройти по спирали в бездонную

                      гулкую сферу,

Где  находится  Он,  принимаемый 

                        нами  на  веру,

Нас  хранящий,  и  с  нами  жестокий.

Прости.

Ты,  который безмолвно  над  нами,

                          за  нами  и  в  нас,

И виновный лишь в том, что считаешься

                       нашей защитой,

И от сглаза стал пуговкой в нашу

                     одежду зашитой,

И  у  всех ты  в  долгу,  оттого что 

                         кого-то  не  спас.

Дай  нам  сгинуть,

Возникнуть

Родиться  опять.

Стань  таким  же,  как  мы.

Проведи  нас по лунному следу.

Чтобы в  горе  быть вместе,

и  праздновать  вместе  победу.

Вместе  жить  будет  легче,

И  легче  потом  умирать.

Ты - услышал  меня!?

Хорошо бы!

А я  не  боюсь,

Ни  молчания  мрачного,

Ни  исступленного  гнева.

Я - созданье  твое до  мельчайшего 

                         самого  нерва,

Я  из  мрака  пришел,

И  не  плача, обратно  вернусь.

Помоги только тем, кто придет, о

                        спасенье моля.

Позабудь обо мне, дай просящим

                      и славы и денег,

Я лишь - серый листок, вниз скользящий

                         в свободном паденье,

Где  от  гнева  и  кары   навеки 

                         укроет  земля.

 

 

ОСЫ  ЗВЕНЯЩАЯ  ИГЛА

 

Осы звенящая игла,

внезапная природы кара,

ниспосланная для удара,

несущая мгновенный яд?

Длинней ушедших станет ряд,

еще один погибнет в муке

из-за случайной дикой мухи.

И  мимо -

жизни маскарад.

Все - пыль в глаза –

плащи, наряды,

да, мы одеты - догола.

Осы звенящая игла,

несет,

     не  мне ли,

                  каплю яда?

Застрянут в сердце боль и вой,

за  что  такая  мне  «награда».

Я - был,

я - жил,

я - был  живой,

кому  все  это  было  надо?!

Кому  мешал?!

Да  что  мне  рай!

Я спать согласен на рогоже,

пускай вокруг пьянчужек рожи,

и всхлипы: «Докатился! Дожил!»,

но если ты замешан, Боже,

то  я  молю: «Не  убивай!»,

еще  не  кончилась  игра,

дай два денька, дай три денечка:

Но вверх смотрю -

                                  и  вижу -

                                             точка -

Осы…

              звенящая…

                                 игла…

 

СОВЫ  НЕМИГАЮЩИЙ  РЕЖУЩИЙ  ВЗГЛЯД

 

Совы  немигающий режущий взгляд,

так  завуч глядит  безучастно и  строго.

Пернатое чудо?

Посланница  Бога?

Следит,

чтобы  вычислить - в  рай  или  ад?

Все время связало жестоким узлом,

все в мире - загадка,

все  в мире  условно,

идти  в  штыковую,

             раскатывать бревна,

жевать шашлыки - это века излом.

Так  может -

                       мы выродки черной дыры?

Гримаса природы?

                                  Лихие мутанты?

С  одной  стороны  скрипачи- музыканты,

с другой - обезумевшие    школяры.

С  одной  стороны Окуджавы  струна,

с другой - опьяненные дракой  фанаты,

Но  кто  перетянет?

Но  лопнут  канаты?

А после лишь ненависть, кровь и война!

Так что же мне - камнем зажатым в горсти,

не целясь швырнуть в эту мудрую морду,

глядящую с ветки надменно и гордо,

иль пасть на колени и крикнуть: «Прости!

Мне больно, что сердце ржавеет в груди,

что временем нынешним я изувечен,

но  так  безучастно,

                            так по-человечьи,

Сова,

       не  гляди  на  меня,

                                         не  гляди…

 

 

ОСЛИК  СЕРЫЙ  ПЕЧАЛЬНЫЙ

 

Ослик серый печальный кемарит

                       в тенёчке,

где хозяин «завис» от жары и кальяна.

Я - наследник Танаха - брожу в одиночке,

под недобрые взгляды потомков Корана.

Зной.

Хамсин.

Духота.

Я  стою  на  Голгофе.

Отчего-то мне вдруг не по-летнему зябко.

Справа лавка -

                      дурман ароматного кофе,

слева -

                   тянет ладошку седая арабка.

Но я не доброволец на гвозди в ладони,

не  борец  за идею,  за  веру,  и  прочее,

и  за  всем  наблюдаю  с  обычной  иронией,

так  готовится  тесто

                         для будущих строчек

Кружит голову близость минувших

                        столетий,

терпкий  запах -

                     мелисса, шафран, тубероза.

Только  чувствую  боль,

только  чувствую  плети.

Что творится со  мной?

                     Ты чего, Долороза?!

Все становится красным -

                                          и небо, и камни,

мне б водички попить -

                                   но поможет ли влага,

ничего не спасет, если в сердце века мне

боль  вложили за  всех,

на  беду  или  благо -

я не знаю,

но  если

задуман  сценарий,

то  играй  до  конца,

и  умри  в  эпилоге,

только было бы  меньше житейских  аварий,

только  чтобы  живыми  все  были  в  итоге…

Я  как  мертвый  лежал,

                             но  очухался  после.

И  обратно  побрел,

и  в  глазах  было  мутно.

У  ворот  мне  кивнул на  прощание  ослик.

А  ладони - болят,

                   и  в  крови   почему-то.

 

 

 

 

 

Лев Аннинский

 

интер-нет и интифа-да

 

Прежде, чем засесть в Интернет, герой проходит жизненный путь не в виртуальном, а в реальном пространстве.

Реальное пространство - пыльные улочки города Невеля, что в Псковской области нерушимого некогда Советского Союза: пробраться в чужой сад, стырить кислое яблоко, удрать на берег озера и, созерцая коптящие трубы, укладывать дребедень быта в звенящие строчки: «и речушка через город - словно жилка на виске:»

Потом - пограничное пространство Шереметьева: хамство таможенников, которые шмонают недавнего гражданина СССР, отбывающего на историческую родину.

Потом - пограничное между землей и небом пространство синагоги: на первые пять минут у новоиспеченного израильтянина ивритских слов хватает, потом, притулившись в сторонке, он беседует с богом молча.

Это уже, считай, виртуальное общение - в пространстве веры.

В пространстве любви рандеву с женщиной принимает следующий вид:

 

Мы встретились с тобой

в пространстве виртуальном,

Такой уж нынче век,

такой уж нынче свет,

Не в маленьком кафе,

не в грустном танце бальном,

А нас соединил

с тобою Интернет:

 

По обязанности критика отмечаю фальшивую строчку (вы часто видели, что в маленьком кафе танцуют бальные танцы?) и с увлечением слежу, что будет дальше:

 

Любовь и Интернет -

прекрасные моменты,

Ни встреч, и ни цветов -

лишь кнопки под рукой,

Но если ты чего,

то я нажму на энтер,

И ты уже с другим,

и я уже с другой!..

 

Для непосвященных: «Enter» - клавиша, обозначающая: «Давай!», в отличие от клавиши «Escape», обозначающей: «Отвали!» Даем дальше:

 

А в Интернете мы

все выглядим моложе,

А монитор всегда

обманом режет глаз,

Не скажет он тебе,

что сорок мне, о боже!

Не скажет мне,

что ты

в разводе третий раз.

 

Сорок?! На следующей же странице он признается, что ему пятьдесят с хвостиком. Что у него два сына («старел от сына к сыну»), у каждого - по компьютеру (эти парни осуществили набор и дизайн отцовской книги), а жена:

А жена, как полагается в Израиле, вкалывает. Да еще в ночную смену: Дома читает Гегеля и Канта. Причем с таким увлечением, что забывает выключить газ и, вспомнив, пулей несется к плите: А когда у мужа от подступающих стихов скачет давление, - оказывается рядом. С фонендоскопом в руках!

Реальность, подстерегающая поэта за пределами утло-уютного дома, плавится от яростной ближневосточной жары. Рынок - минное поле: идешь и ждешь, что встречный бородач, обвязанный поясом шахида, взлетит вместе с тобой к небесам, так что бог заплачет, бессильный помочь этим двум потомкам праотца Авраама. А вот какой-то мальчик подымает камень: Кто скорее: ты пристрелишь этого палестинского метателя или он «угодит тебе в лицо под очки»:

Очки - несомненный знак интеллигентности: лирический герой явно получил в СССР приличное образование. А вот душу ему там отравили. Чем? Русской склонностью к покаянию: ведь если он убьет этого палестинского мальчика, - как потом возвратится «к стихам на столе»?

Душа зажата меж Инернетом и Интифадой.

Выводит душу из этого клинча - Арончик.

«Ах, Арончик что ж ты плачешь?» - обращается поэт к собственному отцу (по раннесоветской, что ли, моде называя родителя по имени).

А плачет Арончик потому, что вспоминает себя самого - мальчиком: как в сорок первом году немцы поставили к стенке его отца и трех сестер, как за годы до того погибла мама, заслонив его, Арончика, собой.

Плачет Арончик, полвека не может остановиться, не стесняется ни своего выросшего сына, ни израильтян-внуков, которым его погибшая мама приходится уже, стало быть, прабабкой.

Стихи обрываются спазмом:

 

Ах, Арончик, что ж ты плачешь?

мальчик возле мёртвой мамы,

А над маленькой головкой

столько подлости и зла,

Но ты всё преодолеешь,

и ничто тебя не сломит,

Я прошу, не плачь, Арончик,

ах, Арончик, что ж ты пла...

 

В Интернет такие осекающиеся стихи не влезают. «Линия крыла» Интернету не дается. В Интернете проблемы решаются иначе: надо нажать на эскейп.

Реальное пространство, пропитанное слезами и кровью, сквозь очки компьЮЗЕРА кажется черным сном.

Пробуждение светло.

 

И, может быть, как будто в странном сне

Туда, где разошлись мы, всё разрушив,

Вернёмся,

         чтоб услышать в тишине,

Как от разлуки наши плачут души.

 

Это и есть подлинное любовное послание, написанное израильским поэтом советского происхождения, носящим имя одного из самых популярных героев русской классики и фамилию одного из самых бескорыстных спасителей российского отечества.

 

 

 

 

 

Олег Вулф

 

новый американец Пушкин

 

 

Олег Вулф родился в далёком 1954-м году, в результате чего у него выросли борода, жена, двое детей и количество печатных работ. Сам же он вошёл в сотрудничество с признанными мастерами русской литературы: знаменитыми дворниками, гениальными истопниками, выдающимися сторожами и прочими обладателями синдрома Туретта - болезни, при которой человек периодически сквернословит без всякой причины. К двадцати семи годам Вулф восемнадцать раз сменил вид на жительство, и лишь устроившись на работу в Институт Физики Земли им. Отто Юльевича Шмидта, получил счастливую возможность пойти по миру на широкую ногу, чтобы скоординировать постоянство горных систем с неуступчивостью собственных заблуждений. Эту возможность Вулф ценил и в Москонцерте, пребывая в должности директора гастролирующего музыкального коллектива, и в США, где мигрировал с птичьими стаями из города в город, из штата в штат, в редких промежутках устраиваясь программистом-консультантом в банки, фармацевтические корпорации и финансовые пирамиды Уолл-Стрита, и в Европе, беседуя по-английски с теми, кто отвечал по-немецки. Ныне Олег Вулф проживает одновременно в США и Молдавии, где сочиняет обо всём этом весёлые и грустные компьютерные программы, стихи, рассказы. Очерк «Новый американец Пушкин» публикуется с сокращениями.

 

 

Стихотворение, будучи дол-жным образом опубликовано, навсегда отчуждается от своего создателя. К игре его смыслов уже ничего не прибавить, от его просчетов ничего не отнять, выйдя в свет, оно отбивается от рук, подобно событиям, которые освобождаются от нас по мере отдаления. Все это, однако, не касается переводчиков, этих терпеливых перевозчиков литературы в границы другой языковой культуры, а часто и эпохи.

Пушкин называл переводчиков «почтовыми лошадьми просвещения», хотя и весьма скептически ограничивал пределы «всемирной отзывчивости» на собственное творчество. Вирджиния Вулф обобщала опыт английских переводов с русского следующим образом: «В живых остается только грубый, опошленный, приниженный вариант смысла. После этого русские классики выглядят людьми, потерявшими одежду в результате землетрясения или крушения поезда». Философ Жорж Нива замечает: «Пушкин пострадал от такого обращения больше, чем кто бы то ни было. Во Франции Ефим Эткинд с группой энтузиастов перевел основные пушкинские произведения, сопоставил и разобрал двадцать шесть переводов стихотворения «Пророк» - и все тщетно. Пушкин остается неизвестным». Владимир Вейдле в книге «Задача России» писал: Европа изменилась настолько, что уже не может узнать себя в Пушкине.

Мир, однако, остался неизменным.

Недавно в Российской государственной библиотеке состоялась презентация первого полного собрания сочинений А.С. Пушкина в переводе на английский язык. Заделается ли петербуржец Пушкин «англичанином», подобно тому, как Шекспир из Стратфорда стал «русским» писателем, трагикомическим образом добавив параноидальных забот товарищу Сталину? По истечении более чем полутора веков со дня смерти Пушкина Жорж Нива отмечает, что «воспитаннику Арины Родионовны и Бенжамена Констана присуща парадоксальная простота, которую пока не удается перенести в чужую культуру».

В наше время усталые рассуждения о том, что перевод практически не способен перенести поэзию Пушкина, да и вообще поэзию, из одного языка в другой, стали общим местом. Это приводит к тому, что мы ожидаем от переводчика воплощенного чуда. То есть, не столько разумеющихся у профессионала скрупулезности и точности, сколько истинной удачи. Прежде всего, мы ждем, что перевод из Пушкина, наконец, выразит саму прелесть его поэзии, и читатель полюбит творчество, предназначенное не столько иноязычному знатоку, воспитанному в другой культуре, сколько человеку того же духовного строя, этого, по выражению Набокова, «особого состояния, при котором чувствуешь себя - как-то, где-то, чем-то - связанным с другими формами бытия, где искусство (т. е. любознательность, нежность, доброта, стройность, восторг) есть норма».

Таковой нормой, на мой взгляд, явился 700-страничный труд американского писателя, поэта и переводчика Джулиана Генри Лоуэнфэлда, озаглавленный «Мой талисман. Избранная лирика Александра Пушкина», только что выпущенный нью-йоркским издательством «Зеленая лампа». Это двуязычное издание, щедро иллюстрированное рисунками самого Пушкина, содержит примерно 150 стихотворений, избранное из «Евгения Онегина», а также биографию поэта.

Перевод повсюду достаточно строго следует пушкинскому ритму. Сохранен порядок чередования рифм (за исключением, в большинстве случаев, 1-й и 3-й строк в онегинской строфе, что, принимая во внимание ее сложность, должно бы добавить переводчику свободы в выборе изобразительных средств).

Можно привести примеры, где не только ритм, смысловые оттенки буквально соответствуют оригиналу, не только количество слогов и расстановка сильных ударений, что, в общем, не характерно для английского перевода, но сохранена сама тональность стиха, в немалой степени за счет экономии на предлогах, междометиях и словах-связках, свойственной энергоемкости пушкинского стиля. Конечно, хотелось бы добавить сюда пару блестящих образцов поэзии, непереводимой из «Онегина», как то «Лесов таинственная сень...» или «Стоит Истомина...». Увы, эти строфы не вошли в книгу. Из романа выбрана сюжетная часть и перевод этой части, в целом, - не лучший в книге.

Книга эта примечательна не только своей адресованностью образованному американскому читателю от лица американского же переводчика, изучавшего русскую литературу в Гарварде и ЛГУ, и является событием не только как произведение оригинального писателя-полиглота, владеющего восемью языками и основательно разбирающегося в смысловых оттенках и генеалогии слова. Предпринятая «на свой страх и риск», без содействия общественных фондов, вне университетских и спонсорских программ (о чьих новаторах Иосиф Бродский писал как о людях, «одержимых идеей, что программы слишком евроцентричны»), эта работа соответствует нашему подспудному ощущению пушкинского перевода как подвижничества, ведомого подлинной любовью к оригиналу.

Не в последнюю очередь требование дерзновения как внутренней свободы от всяческого спонсорства есть остаточная наша реакция на бюрократический культ «пушкинизма», выстроенный и отлаженный в свое время для обслуживания идеологической составляющей советской тоталитарной машины. Пушкин, по сути, назначен был «нашим всем», выставлен на вершину национальной культуры в качестве прецедента, балансира, обнародования, обналичивания идеи полной правоты и абсолютного главенства, необходимой властям и чуждой искусству. Пушкинские строки раздергивались на лозунги, образ поэта цинично тиражировался в бесчисленных «кабинетных» изображениях пламенного борца с ненавистным самодержавием, жертвы политической цензуры и властного произвола. Через двадцать лет после Маяковского, призывавшего «сбросить» Пушкина «с корабля современности», Пушкин сделался неприкасаемым. Никто не мог позволить себе публичного признания в критическом отношении к пушкинскому творчеству - это могло расцениваться не иначе как самодеятельное диссидентство, глупый вызов обреченной гордыни.

Надо ли говорить о том, сколько юных читательских душ было опустошено подобным подходом к преподаванию и позиционированию русской классики в СССР! Конечно, ценитель поэзии продирался в открытую простоту пушкинского стиха сквозь «вторую свежесть» школьного учебника, через литературоведа-швейцара, вопреки бесстыдству официозных славословий. По сути, этот путь был одной из личных возможностей подлинной свободы, возвысившейся не только над убогой бюджетной синекурой политической пушкинистики, но и самой иерархией тоталитаризма. И только благодаря этой возможности многие из нас сохранили в себе живой конкорданс пушкинской поэзии (кстати, славист Томас Шоу посвятил этой теме свою книгу «Поэт и герой. Пушкинский культ в советской России», похоже, уже переведенную на русский).

Идеологическая ангажированность есть интернациональный бич, чума и холера подлинной литературы. В случае с Пушкиным, однако, политические инженеры человеческих душ взошли на недоступные вершины абсурда, покоренные разве что гениальным Даниилом Хармсом. Ведь, по сути, Пушкин ничего не требует от читателя. Ни пассионарности, ни особого состава личности, ни даже самой так называемой «любви к поэзии». Пушкинская поэзия дает читателю свою степень свободы, но свобода эта заключена в языке, в его способности порождать и удерживать уникальную интонацию. Такая способность, помимо прочего, означает, что коэффициент усталости человека, его цивилизации и языка, не достиг критической отметки. Все это тем более интересно, что зрелый Пушкин практически не привлекает и не использует сторонних вспомогательных средств - ни «мифологию лиричности», ни прочих апелляций к наработанным стереотипам. Можно сказать, что поэзия в России, где поэт состоит из судьбы, деидеологизирована масштабом поэтического дара. Судьба поэта делает его не большим и не меньшим, чем просто поэт. То есть, конечный человек в своей уникальной природе, на которого более не наслюнишь бумажку с определением сравнительной стоимости - ценник отпадёт. И если ты садишься к столу, берешь ручку и твердо уверен, что стихотворение будет написано так-то и таким-то, это, скорее всего, означает, что ты уже умер.

Человеческая вселенная стремительно расширяется. Поэт - прежде всего видовой собиратель, возвращающий миру исходную целостность. Если сегодняшняя физика оперирует понятиями, выходящими далеко за рамки обыденных представлений о мироздании, то большая поэзия, исходя из своей сути, наоборот, собирает и связывает неочевидные, на первый взгляд, отдаленные смыслы. Глубина, серьезность и «неизбежность» (И.Бродский) сообщаемого поэтом становятся все более необходимы.

Тем более своевременной, соразмерной своей востребованности представляется книга Джулиана Лоуэнфельда.

И все же, все же... Вышеупомянутая ссора Набокова с Уилсоном не только положила конец многолетней дружбе и обнажила скрытые причины изначальной обреченности этой дружбы на разрыв, но и вывела предел стойкости подобных конструкций.

Будучи любезно приглашен на русское радио в Нью-Йорке в качестве рецензента вышеупомянутого издания, я начал было в прямом эфире рассуждать о том, что означала советская «культовость» Пушкина в свете общих тенденций моделирования общественного сознания, и как это замечательно хорошо, что бескорыстное дело перевода, движимое любовью к... Впрочем, уже на второй фразе эти мои благоглупости были прерваны бенефициантом-переводчиком. «Нет!» - Вскричал возмущенный американец. «Не было культа! Я не люблю это слово - культ!» В радиорубке воцарилось озадаченное молчание. Безапелляционность высказывания, его снисходительный апломб и поучающе-оскорбленный тон поразили меня, как может поразить высокомерный опер на провинциальном паспортном контроле. Здесь не только отсутствовала готовность к открытому диалогу, но более того - сам монолог издателя-автора задался чем-то вроде победной реляции иммиграционных служб литературоведения по делу окончательного перевоза невыездного эмигранта-беженца Пушкина. Комическим образом перевозчик демонстрировал решительную позицию в этом трудном, но благородном деле.

Ай-яй-яй, вспомнилось мне из другого русского классика. Как все это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Но это уже - другая сказка.

 

 

 

 

 

Яков Назаров

 

СЕМЬ дней творения

 

Давно ушедшее в прошлое событие, давно пережитые эмоции - и вдруг, глядя на фотографии, сделанные в то время, все оживает в памяти, и ты за мгновение вновь проживаешь прошедшие дни.

91 год, финал перестройки. В то время по странному стечению обстоятельств возможно было все. Таким образом мы, ленинградские кинематографисты, за деньги фирмы, название которой уже никто не помнит, по приглашению муниципалитета г. Феррары приехали на две недели в Италию, чтобы снять фильм о международном фестивале уличных музыкантов, который раз в два года проходит на улицах старинного итальянского города.

Это были две недели самой беззаботной, радостной и умиротворенной жизни. Уличные музыканты со всех перекрестков мира, по собственному желанию и за собственные деньги приезжают в Феррару, где им дают гостиницу, еду и место на улицах города. Ни призов, ни наград фестиваль не присуждает. Побеждает тот, кто соберет больше всего денег за свои выступления.

Вся прелесть этого фестиваля во внутренней свободе, необязательности и непредсказуемости. На две недели город и его жители погружаются в сказочное состояние общего праздника, где все доставляют друг другу удовольствие и никто никому ничего не должен. На одном углу выступает вполне профессиональная группа из Лондона, на другом - группа шведских домохозяек поет под аккомпанемент стиральных досок, а через площадь - старый блюзмен из Америки с молодым солистом на губной гармошке из Канады.

Кроме нас на фестивале были еще представители новой России, вернее, гибнущего СССР - это группа студентов из Питера в русских кокошниках и сапогах, развлекавшая итальянцев народными русскими мелодиями.

Это были дни августовского путча 91-го года. Как волновались бедные итальянцы! На всех углах были наставлены временные трибуны на которых каждый день шли митинги в защиту Горбачева. Каждое утро появлялись новые плакаты о событиях в Москве. И когда появился плакат, на котором Горбачев кормит белочку в лесу - все успокоились. Эта наивная, детская реакция граждан Феррары вполне укладывалась в сказочную атмосферу фестиваля.

Через две недели мы уезжали в твердом намерении вернуться снова. С этим чувством, наверное, уезжали с фестиваля все участники. Но это уже не важно. Фотографии постоянно напоминают об этом времени.