Газета Информпространство | Антология живого слова

В №№ 149 и 152 «Информпространство» уже знакомило читателя с проблемой «библиотеки Шнеерсона». В марте 2011 г. мы рассказали о круглом столе в синагоге на Большой Бронной, посвященном «библиотеке Шнеерсона» – собранию книг любавических Ребе, находящемуся в фондах Российской государственной библиотеки (РГБ). Ректор Государственной классической академии им. Маймонида Вероника Ирина напомнила на круглом столе, что традиционно первые лица ХаБаДа книг не коллекционировали, они с книгами работали. Таким образом, к сложившемуся в течение десятилетий собранию нельзя подходить как к частной коллекции. «Библиотека Шнеерсона» должна храниться как духовная реликвия,– при этом, по ее мнению, «библиотека Шнеерсона» может остаться в России. Вероника Ирина предложила рассмотреть возможность передать книги в синагогу на Большой Бронной. Раввин Ицхак Коган подтвердил, что в этой синагоге есть достойные условия для хранения реликвий.

В 1918 г. в Восточном собрании книг Румянцевского музея (впоследствии библиотеки им. В.И. Ленина) произошла серьезная кража. Ученый совет музея постановил для пополнения фондов забрать три библиотеки, в том числе и «библиотеку Шнеерсона». В 1919 г. V любавический Ребе Шолом Дов Бер через молитвенные дома пытается вернуть библиотеку. После смерти Шолома Дов Бера в 1922 и 1925 г. VI любавический Ребе Йосеф Ицхок Шнеерсон просит возвратить книги, но и ему отказывают. В 1927 г. Ребе Й.И. Шнеерсон арестован, а затем выслан из Советского Союза. В постановлении с разрешением на выезд сказано: со всей библиотекой. Но ему снова отказывают. После нескольких лет скитаний VI любавический Ребе обосновывается в США. В 1988 году Арманд Хаммер обещал VII Ребе Менахему Мендлу помочь в поисках и возвращении библиотеки. По каталогу из Библиотеки Ребе выбрали двадцать самых ценных книг и сделали запрос. Все двадцать нашлись в Музее книги Библиотеки им. Ленина. Странным образом выяснилось, что они не из «библиотеки Шнеерсона», а из собрания еврейского мецената Л.С. Полякова. Как утверждает раввин Ицхак Коган, это была дезинформация. В 1990 г. Ицхака Когана попросили при посредничестве Вероники Ириной договориться о встрече с компетентными руководителями по поводу «библиотеки Шнеерсона». В результате переговоров даже была назначена дата церемонии на один из дней декабря 1990 г. Но что-то в последний момент не сложилось. Летом 1991 года А.Н. Яковлев сказал И. Когану, что вопрос с библиотекой решен положительно: «Идите в «Ленинку» и начинайте отбор книг». Но «Ленинка» не спешила отдавать книги из собрания Шнеерсона. В октябре 1991 года Госарбитраж обязал Библиотеку вернуть коллекцию хасидам. Библиотека это решение не выполнила. В ноябре того же года Высший арбитражный суд вторично постановил немедленно начать передачу книг. Однако потом выяснилось, что невозможно передать книги в негосударственную организацию. А в феврале 1992 года пленум Высшего арбитражного суда отменил предыдущие решения. Это был очередной тупик. За прошедшие годы мало, что изменилось. В 2001 году главный раввин ФЕОР Берл Лазар сообщил, что он имеет заверение властей в том, что те готовы вернуть книги в том случае, если они останутся в России. Но на сегодяшний день в общей сложности вернулось не более 30-и книг из около 25-и тысяч книг и рукописей.

15 августа 2011 г. президент «Агудас Хасидей ХаБаД» СНГ, главный раввин синагоги на Б. Бронной Ицхак Коган обратился с письмом к председателю правительства Российской Федерации В.В. Путину. Поводом для обращения стал Федеральный закон РФ от 30 ноября 2010 г. N 327-ФЗ «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности». Приводим письмо Ицхака Когана с сокращениями:

«Глубокоуважаемый Владимир Владимирович! Выражаю сердечную благодарность за вашу огромную работу, результаты которой сделали возможным возрождение еврейской религиозно-культурной жизни в новой России.

В течение последних двадцати лет я работаю в Москве как представитель международной организации «Агудас Хасидей ХаБаД» и как президент «Агудас Хасидей ХаБаД» в СНГ, чтобы помочь возвращению этой организации собрания религиозной библиотеки, которое известно как «Библиотека Шнеерсона». Вашим указом от 13 декабря 2007 года я награжден Орденом почета за большой вклад в развитие духовной культуры и героизм и самоотверженность, проявленную в экстремальных условиях.

…За годы советской власти были расстреляны и погибли в лагерях огромное количество хасидов и сторонников любавического Ребе. Факты говорят о том, что за все годы советской власти эти книги в Библиотеке им. Ленина не были каталогизированы. Книги Шнеерсона – назовем вещи своими именами – были взяты в плен, как солдаты вражеской армии. Ребе приговорили к расстрелу, а книги забрали в «темницу», не списком, как приличествует научным ценностям, а по весу – 411 пудов и 4 фунта! Любавическое движение родилось в России и с первых своих шагов показало уникальную жертвенность во имя будущего России, а его основоположник – Алтер Ребе – во время Отечественной войны 1812 года не пожалел своих самых близких хасидов и послал их разведчиками в штаб Наполеона, чтобы передать секретные планы французской армии российскому командованию. После окончания войны и победы над армией Наполеона любавическому Ребе за этот подвиг было присвоено наследное звание Почетного гражданина России.

В сегодняшней России любавические хасиды создают религиозно-культурные центры от Калининграда до Хабаровска. Дети из Чернобыльской зоны были вывезены в Израиль на реабилитацию и лечение на средства, собранные хасидами. Память жертв, понесенных во времена преследования и репрессий, а также заслуги перед Россией основателя движения Алтер Ребе, взывают к сегодняшним руководителям страны – восстановить справедливость и вернуть святые книги их законным владельцам – духовным наследникам Шнеерсона. …Хочу закончить свое обращение словами VII любавического Ребе: «В России к власти приходит милосердие, и книги будут возвращены с улыбкой».

С пожеланием всего наилучшего и с благословением вам и всему народу России.

Р.S. Очень вас прошу ознакомиться с письмом любавического Ребе от 22 ноября 1922 г., которое прилагаю».

VI любавический Ребе Й.И. Шнеерсон в заявлении директору Румянцевского музея от 22 ноября 1922 года, в частности, писал: «…Считаю долгом опять указать, что вся библиотека состоит исключительно из книг на древнееврейском языке, посвященных вопросам еврейского Б-гослужения и еврейской теологии… Ввиду вышеизложенного, а также принимая во внимание, что за время существования Советской власти не было издано ни одного декрета об отчуждении частных научных библиотек… покорнейше прошу разрешить мне получить обратно из Румянцевской библиотеки принадлежащую мне библиотеку и вывести ее оттуда на собственные средства».

Публикуем ответ на письмо раввина Ицхака Когана:

«Уважаемый Исаак Абрамович, министерство культуры Российской Федерации во исполнение письма Аппарата правительства Российской Федерации от 31 августа 2011 г. № П44-36087 рассмотрело ваше обращение от 15 августа 2011 г.

Согласно нормам Федерального закона от 30 ноября 2010 г. № 327-ФЗ, этот нормативный акт не распространяется на имущество религиозного назначения, относящееся к национальному библиотечному фонду, порядок распоряжения которым регулируется соответственно законодательством Российской Федерации о библиотечном деле. Для обеспечения доступа к книгам, как для светских целей, так и совершения религиозных треб, в Российской Государственной библиотеке создан Центр восточных литератур, в котором размещены книги из библиотеки Шнеерсона. Вместе с тем министерство и далее готово обсуждать вопрос о пользовании книгами с пониманием того, что они неотчуждаемы, являются составляющей культурного достояния народов Российской Федерации, к которым относятся и хасиды, проживающие на территории России.

Министерство приветствовало бы ваши усилия, направленные на отзыв иска, инициированного американской религиозной организацией «Агудас Хасидей ХаБаД», и прекращение исполнительного производства по решению американского суда, которое идет вразрез с нормами международного права. Е.Э. Чуковская, статс-секретарь-заместитель министра культуры Российской Федерации».

«Библиотека Шнеерсона» не была официально отчуждена Советской властью у владельцев, – ее своевольно забрало начальство Румянцевского музея в 1918 г., когда полыхала Гражданская война. В этом смысле хасидские книги разделили участь других частных книжных собраний. Возможно, именно поэтому представители нынешней российской власти не спешат с возвращением «библиотеки Шнеерсона», предполагая, что этот прецедент мог бы инициировать у потомков владельцев других собраний стремление вернуть когда-то изъятые книги.

Только в ситуации с «библиотекой Шнеерсона» есть одно совсем особенное «но»: в религиозной еврейской традиции духовные книги занимают несколько иное место, чем в других вероисповедованиях. Они сами по себе являются святынями. Как, скажем, для православных иконы или мощи. Федеральный закон РФ «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности» не распространяется на библиотечный фонд, вероятно, потому что ни у христиан, ни у мусульман книги не воспринимаются предметами культа. У евреев же их духовные книги вызывают высочайшее почитание. «Библиотека Шнеерсона» является неотъемлемой частью еврейской религиозной жизни. Слава Б-гу, церквям возвращают их святыни. Еврейские же святыни – это Свитки Торы и духовные книги. При этом святость книги может быть обусловлена наряду с ее содержанием принадлежностью этой книги религиозному авторитету. Возможно, в РГБ отдельные исследователи иной раз эпизодически и обращаются к той или иной «книге Шнеерсона». Сотням и сотням же религиозных евреев «библиотека Шнеерсона» необходима, как воздух, чтобы по ней учиться передавать негасимый Свет веры и надежды другим людям. Из поколения в поколение.

В жизни все и всегда пора

В начале двухтысячных годов я познакомился с Риммой Федоровной Казаковой. Обратился к ней с предложением напечатать подборку стихов в моей газете «Информпространство». Мы встретились – сразу и навсегда возникла наша дружба. О ней Римма Федоровна сказала на титуле экземпляра книги «Ты меня любишь» (2006), подаренного мне: «Жене – на долгую счастливую дружбу! Римма Казакова. 4.06.2006.»

Большие поэты жаждут слова-отклика, слова-соучастия. Римма Казакова, которая обладала редким даром неистощимой любви к людям и участия в их жизни, неизменно испытывала невероятной силы потребность понимания ее как Человека и Поэта. Тридцать лет назад Анастасия Цветаева написала ей: «Марину Вы не можете не любить как поэта… Кажется мне, Вы русский язык очень чуете. Редкость…».

7 августа 2006 года мы вместе ездили на машине на День памяти столь любимого нами Александра Блока в подмосковное Шахматово. Там, как и ежегодно в этот день, собралось много почитателей Блока. Приехал и Евгений Евтушенко, с которым у Риммы Федоровны была давняя размолвка. И по этому поводу она иной раз переживала. Они «выясняли отношения», оказавшись рядом за столом. Почему-то я плохо помню предмет их эмоционального разговора. Но прекрасно помню, что они к взаимному удовольствию нашли общий язык. Всю достаточно долгую обратную дорогу Римма Федоровна время от времени задумчиво повторяла мне: «Как хорошо, что мы помирились с Женей…»

В нашем общении было и веселье, случались шумные застолья и споры до хрипоты. На ее кухне в квартире на улице Чаянова обитало множество статуэток – целое поселение собачек, лошадок, коров, медведей, свинок… Однажды навеселе я сказал Римме Федоровне, что одна из ее элегантных лошадок напоминает мне мою знакомую и ей незнакомую даму. Римма Федоровна почему-то шутейно рассердилась и запустила в меня той лошадкой, велев забрать ее себе. Так она переселилась на книжную полку рядом с моим письменным столом, где «проживает» до сих пор.

Когда я опубликовал в газете «Информпространство» (2006, №8, стр. 1) миниэссе о сборнике ее стихов «Ты меня любишь», Римма Федоровна тут же откликнулась: «Вы – первый, кто так по-настоящему понял мои стихи. Спасибо». Во время наших посиделок на ее кухне она время от времени вспоминала ту рецензию.

Возможно, воспоминания Риммы Казаковой о войне («Информпространство», 2008, №5, стр. 2-3) стали ее последней прижизненной публикацией в периодике.

Римма Федоровна была настоящим другом. Через неделю после того, как в октябре 2005 года я проводил в последний путь маму, она пригласила меня к себе домой, полдня выслушивала про мою беду и откликалась душевной теплотой и добрым словом. Теперь на Ваганьковском кладбище она упокоена в полутора минутах ходьбы от могил моих родных.

Она мыслила себя человеком русского слова и русской культуры. При этом любила свои корни: и русские, и еврейские. С пониманием относилась к религиозным устремлениям других – не раз просила, чтобы я принес ей в дом мезузу.

В последние месяцы Римма Федоровна часто жаловалась на самочувствие, но силой неистощимой жизненной энергии преодолевала болезни и была полна бесконечных идей и планов. Примерно за неделю до своего внезапного ухода Римма Федоровна позвонила из санатория в подмосковном Перхушково. «Вы можете написать о моей новой книжке «Пора…»? Напишите поскорее, лучше вас вряд ли кто о ней скажет…» Я немного удивился, потому что эта книга вышла, по крайней мере, не вчера или позавчера, а некоторое время назад, и ответил, что этому ее предложению признателен особенно.

В предпоследний день жизни Риммы Казаковой я позвонил ей в санаторий сообщить, что «Пора…» уже лежит у меня дома на письменном столе. И вдруг почему-то сказал: «Александр Блок в агонии перед смертью кричал – «Пора колоть мебель!» Римма Федоровна как-то очень внимательно выслушала эту ремарку: «Мое «Пора…» очень многозначно. В жизни все и всегда пора – и родиться, и жить, и умирать. Все под знаком «Пора…»

Поэта Риммы Казаковой не стало на следующий день – 19 мая 2008 года. Она ушла из жизни мгновенно. Дай Б-г, не почувствовала боли.

Папа

Для многих из нас День Победы – не абстрактный выделенный день в календаре, как ряд других праздников. День Победы – это день памяти о близких... Это – день преодоления страшной войны, в которой наши фронтовики оказались сильнее гибели, крови и боли, пронеся тяжелый труд военных будней через годы состояния между быть и не быть.

Я силюсь увидеть войну глазами моего отца – офицера-сапера, за плечами которого десятки разминированных полей, каждое из которых осталось позади как преодоленная смерть. «Минер ошибается один раз», – говорил он и показывал быстрый танец кистей рук, нужный при контакте с миной. Одно неверное движение – и ошибка не повторится никогда.

От отца я слышал про окопную жизнь и после его скупых рассказов отношусь ко многим повествованиям о ней с недоверчивостью. Он говорил, что постоянно благодарил судьбу за каждый прожитый день, а к смерти были готовы на передовой каждую минуту той войны, особенно на Сталинградском фронте. Там, в Сталинградской мясорубке, на глазах отца у его фронтового друга Вани Рыкова оторвало голову, там у станции Воропоново на разминировании полег его взвод, а сам взводный чудом выполз с того поля смерти. Всю оставшуюся жизнь после войны отец вечерами перебинтовывал полотенцем голову после последствий тяжелой контузии. Были еще два ранения. В автобиографиях мирного времени он писал одну и ту же емкую формулировку: «В боях за Родину дважды ранен, контужен». Боевых наград было столько же, сколько увечий – три. Зато какие: орден Красной Звезды – знак окопников, медали «За оборону Сталинграда» и «За победу над Германией». Представляли к Александру Невскому – да позабыли... Отец говорил, что на фронте никогда не высовывался. Когда «желающим умереть» предлагали выйти из строя, он рокового шага не делал... Работал на войне изо дня в день ответственно и основательно, последовательно доводил дело до искомого результата, при этом не забывая о необходимости бороться за жизнь.

От него можно было услышать, что много сил на фронте уходило не только на саму войну, но на обустройство солдатских будней. Отец рассказывал, как в любую погоду они раздевались догола и с головы до пяток растирали друг друга бензином, чтобы вывести вшей. Когда не хватало махорки, набивал трубку ватой или паклей. Такое непотребное курево оказалось врагом организма в одной упряжке со злым фашистом. Отец всю жизнь хранил кисет с вышитой надписью «на память М. Беню от двух Валентин», подаренный ему в казачьей станице сестрами Валентинами. Он был для него не только чем-то вроде талисмана, но и атрибутом какой-то вдохновенной молодой радости. После войны в том кисете он держал свои окопные награды.

В Польше, если не ошибаюсь, рядом с Краковом, наши освободили концлагерь. Эта встреча со страшной машиной смерти произвела на него невероятное впечатление. Он смотрел на освобожденных узников и плакал. Среди них оказались и чудом выжившие польские евреи. По-видимому, поняв, что старший лейтенант одной с ними крови, они притащили к нему еврея-предателя, служившего в концлагере надсмотрщиком в еврейских бараках. Отец не выдержал и наотмашь сильно ударил его по лицу. Война унесла жизни его родителей. Его родного дядю Сендера – основного из мужчин продолжателя нашей линии чернобыльского рода Тверских – немцы замучили с женой и двумя маленькими детьми в Бабьем Яре. Не вернулся с фронта сердечный друг детства, земляк из подмосковных Химок Федя по прозвищу Большая голова. До конца жизни отец не мог слышать даже по радио немецкую речь и немецкие песни. Тяжелые сны о войне не оставляли его всю жизнь. Помню, как меня, маленького, он убаюкивал песней «Вставай, страна огромная».

Два его младших родных брата – Изя и Додик – стремились походить на него и внешне, и внутренне. И все-таки отец как-то выделялся. Не только из евреев – даже из своей родни – какой-то безмерностью, особенной чувствительностью к радости и боли, горячей отзывчивостью. Иной раз бывал непомерно вспыльчив и… моментально отходчив. Он оставался самой своей сущностью хранителем заповеданной ему еврейской духовности, хотя никогда нарочито не демонстрировал это. Сразу после войны он женился на моей маме – Тае Шицгал – человеке с высокими душевными устремлениями, с которой они неизменно пребывали в особенном взаимопонимании. Ближайшими его друзьями были помнившие еврейскую традицию и испытавшие на себе тяжесть войны и репрессий Наум Михайлович Соломон и Марк Юльевич Каган. Они были старше его. Каждого из них он называл «рэбидом» и вел с ними уединенные беседы. На шумных и хлебосольных днях рождения у его многочисленных родственников-Тверских он всегда негласно воспринимался главным гостем. Думаю, и в силу его жизненного опыта и из-за того, что он был самым старшим внуком чернобыльского раввина, к тому же названным в его память.

9 мая папа любил, наверное, больше своего дня рождения. Заранее созванивался с фронтовым товарищем Николаем Данильченко (у меня хранится их фотография, сделанная под Берлином в конце войны). В День Победы вставал ни свет – ни заря, гладился, чистил до блеска ботинки и ехал в Парк культуры искать немногих выживших однополчан, ряды которых редели год от года. К вечеру возвращался задумчивым и грустным. Даже случайные его встречи с незнакомыми фронтовиками отличались пронзительной теплотой. Не припомню, чтобы хоть раз я слышал от него слова «подвиг», «героизм» или «патриотизм» по отношению к кому бы то ни было. Эти слова не очень вписывались в саму манеру его разговора об ушедших десятилетиях.

Для меня День Победы – это день моего папы, моего Мейшеле, а ее шестидесятипятилетие – это вехи и его судьбы, дата и его памяти.

Всю жизнь отец строил. Всегда трудился ответственно: и десятником на Дальнем Востоке, и на месте руководителя республиканского объединения. Он возводил дороги, мосты, заводы, комбинаты, МТС. Его трудовая биография обширна: Дальний Восток, Ахтуба, Гусь-Хрустальный, Кустанай, Кострома, юг России...

Он никогда и никого не боялся. В шестидесятилетнем возрасте мог схватиться с несколькими хулиганами на улице и «раскидать» их в неравной схватке. Неизменно кому-то помогал, очень любил людей, и они отвечали ему тем же. Отец очень любил пасмурное небо и дождь. Он готов был ходить в своей неизменной шляпе под дождем часами и при этом говорил мне: «Не сахарные – не растаем».

Когда в 1983 году папа скончался, лишь несколько лет успев побыть на пенсии, попрощаться с ним пришли сотни знавших его.

Обстоятельства сложились так, что безграничная любовь к сыну, возможно, ускорила его уход. В 1982 году я поехал на четырехмесячные военные сборы после института в Федулово Ковровского района Владимирской области с опозданием на несколько дней – неожиданно мне потребовалась тогда срочная операция в гортани. В лагере начальник военной кафедры – служака (из вереницы неудачливых советских военных инструкторов на Ближнем Востоке), трясущийся пьяница и к тому же антисемит – вволю начал измываться над мальчишкой «за дезертирство». Я нашел способ дать телеграмму родителям, в которой просил их срочно приехать. Мама и папа ехали на владимирской электричке в жуткой давке и духоте. По дороге у отца остановилось сердце. Чудом тогда он остался жив. Родители добрались до лагеря в Федулове. Не знаю, о чем отец недолго один на один разговаривал с тем полковником. Только тот сразу же отстал от меня. Но папа после этой поездки так и не оправился от тяжелой стенокардии.

Чувство вины перед ушедшими родителями, наверное, не искупить ничем…

Сибирский Шломо

Притча в канун Пурима

Это письмо вошло в мое сознание как-то утром после пробуждения. Вначале его содержание больше напоминало цепочку из зримых образов. Детали особо не виделись. От утра к утру письмо приходило вновь, и «негативы из образов», постепенно проявляясь, превратились в многомерные фотографии с осязаемыми деталями. Письмо написал 72-летний житель Сибири Яков, сын Исаака – по фамилии Зямин. Впрочем, фамилия особого значения не имеет. Яков закончил письмо на борту самолета до начала одночасового перелета из столицы Сибири в Бен-Гурион. Одновременно с тем рейсом из всех международных аэропортов мира в Израиль вылетели самолеты с евреями. И это повсеместно были последние в истории полеты в Израиль. Письмо Якова Зямина датировано 5855 годом. Дата условна, посколько послание Якова уже прочитал я, возможно, прочтут другие. Следовательно, возникнут обстоятельства, которые приблизят или, не дай Б-г, отодвинут дату. Настоящее, как и прошлое, безальтернативно. Сам факт послания из будущего может внести в его содержание коррективы, но это послание свидетельствует о самом Главном. А Главное – едино и единственно.

Все это, кажется, началось без малого четверть века назад. Израиль неожиданно выиграл чемпионат мира по футболу, который проходил в Египте. В финале израильтяне обыграли Германию со счетом 4:1. И гол, пропущенный в финале, стал единственным пропущенным Израилем на турнире. Это был самый последний чемпионат мира по футболу. Через пару недель выяснилось, что футболисты сборной Израиля использовали вмонтированные в ступни и колени новейшие приборы, до нескольких сантиметров выверяющие точность попадания в створ ворот и передачи мяча. В циркулярах ФИФА не было ни слова по поводу использования подобных приборов. А еще через пару лет в Китае изобрели средство дистанционного управления игрой просто через элементы тканей формы спортсменов. Выяснилось, что в дальнейшем проследить за такого рода техникой с учетом ее постоянного развития практически невозможно, а, следовательно, вместе с тем теряет смысл вообще сам по себе профессиональный спорт. Израиль так и остался последним футбольным чемпионом мира.

Впрочем, демографически истощенным странам Европы и США уже и без того было не до спорта. О культуре и говорить не приходится. Кризис западноевропейского мира (кардинальное изменение его религиозно-национального состава) привел к резкому усилению антисемитизма среди населения. Относительная терпимость к евреям оставалась в США вследствие того, что евреи продолжали составлять там еще заметный процент. Толерантным было отношение к евреям и их традиции на пространствах Сибири, где в соответствии с демографическими обстоятельствами официально использовались два языка: китайский и русский. До последнего времени в Сибири находилось примерно 2,2 миллиона евреев, что составляет более 10% от всех евреев в мире. Для сравнения – в Израиле до последних событий было 13 миллионов евреев. Последние десятилетия дали мощную алию из повергнутых в глубокий кризис стран Западной и Восточной Европы; население Израиля росло и за счет стабильного показателя рождаемости. Евреи Сибири – в подавляющем большинстве ашкеназы – выходцы из Центральной России и стран Европы. Многие из них появились здесь 30–40 лет назад. Одной из причин тому стал китайский фактор сверхмобильного экономического развития и абсолютная терпимость китайцев к евреям. В Поднебесной продолжает бытовать легенда о том, что китайцы – потомки одного из израилевых колен, предавших забвению свое давнее еврейское прошлое. К тому же менталитет Китая, живущего вне ценностей библейской цивилизации, позволяет ему избежать характерную для христианских и мусульманских народов формулу в отношении к евреям: «От любви до ненависти один шаг». Однако же до самого Китая ашкеназы добрались минимальным числом. И главное обстоятельство волны их миграции именно в Сибирь – неограниченная возможность там говорить, учиться и соответственно думать на русском языке – языке той мощной культуры, в строительстве которой так в последние триста лет преуспели ашкеназы вместе с русскими интеллигентами. Хотя большинство приезжающих евреев, конечно, не мыслили в подобных масштабах. Просто здесь им было спокойнее, чем в прежнем галуте. Первые же упоминания о евреях в Сибири относятся к началу второй четверти XVII века. В деле Сибирского приказа за 1635 год по Григорианскому календарю о возвращении из Сибири военнопленных, сосланных «в службу» и «на пашню», упоминаются «литовские, немецкие люди и жиды».

Враждебность по отношению к Израилю в последние два десятилетия исходила не только от территориально близких ему исламских стран, но и из Европы. В самом Израиле практически стерлись столь мучившие его раньше противоречия между религиозными и светскими евреями. Он стал самодостаточным государством с чрезвычайно развитыми технологиями. Наряду с расцветом ивритоязычной культуры в Эрец каким-то чуть ли не невероятным образом сохранилась, укрепилась и обрела свое лицо культура русскоязычного еврейства – своеобычный сплав миросозерцания хасидизма и традиций русской литературы. Парадоксально, но все это на фоне неувядаемого бюрократического произвола и коррупции в стране.

Семь лет назад в Израиле был найден техногенный выход, спасший его от неизбежной войны с множеством противников. Суть изобретения в том, что в любой момент в электрические сети на любой заданной территории земного шара можно подселить вирус – при этом каждое живое существо на означенной территории, взглянувшее на электрический свет, тут же обречено на летальный исход. С появлением такого оружия война с Израилем стала практически неосуществима. Кстати, аналогичные изобретения в Китае, Японии и США привели к четырехстороннему договору о дальнейшем нераспространении нового вида техногенного воздействия.

Семен Капилевич появился в нашей синагоге семь лет назад. Я хорошо запомнил это, потому что его первые посещения совпали со временем, когда телевидение и интернет повсеместно и наперебой взбудораженно говорили о новом израильском техногенном изобретении и его влиянии на «коллективную безопасность». Тогда Семену было 34 года. Профессиональный философ, имеющий дар убеждения, он занимался историческими особенностями менталитетов разных народов и воздействием этого фактора на цивилизацию. При этом он с юности владел китайским и английским языками. Сам же, естественно, говорил и писал по-русски. Его появлению в нашей синагоге предшествовало крушение самолета при взлете из Шереметьева в Сибирь. В самолете были родители Семена Капилевича, гостившие в Москве. Никто из пассажиров рейса не остался в живых. Семен регулярно приходил к нам читать Кадиш. Случилось так, что за одиннадцать месяцев он свободно овладел ивритом (сказалась врожденная способность к языкам), всесторонне изучил Галаху и десятки трудов еврейских мудрецов, легко читал Тору по свиткам.

Но главное, что отличает Шломо (еврейское имя Семена Капилевича) – жизненность и жизнеустойчивость. Ясность и последовательность в общении буквально со всеми независимо от их отношения к евреям и еврейству. Он так и не приобрел хитромудрости, свойственной многим религиозным евреям. А еще ему присущи открытость и вспыльчивость… Шломо говорил о том, что его характер во многом предопределен тем, что его дед по маме был по мужской линии потомком чернобыльских цадиков, хотя именно в его, Капилевича, чернобыльской ветви не было раввинов с середины XIX века по Григорианскому календарю. Зато Шломо определенно знал, что эта его линия восходит к колену царя Давида. Там, где он появлялся в нашем городе, всегда как из-под земли возникало много евреев, вопреки их «я», иной раз больному и кричащему, желающих услышать. Впрочем, дело, конечно, не в Шломо Капилевиче. Вернее, далеко не только в нем. Ибо он – в природной сущности такой же, как все мы, и принципиально другим быть не может. Дело в том давно означенном и, наконец, пришедшем Часе. Дело в том, что воля Единственного и давшая, наконец-то, всходы воля Народа, совпали на этом еврее.

Полгода назад он с женой и четырьмя сыновьями поехал в Израиль по самым разным делам: и религиозным, и научным, и просто бытовым… Он много встречался с разными людьми и разными сообществами людей. И вот мы узнали, что в Израиле начато строительство Третьего Храма. Известны имена храмовых коэнов и левитов. И инициатор Тому – Сибирский Шломо.

Вслед за тем до нас дошло, что на него набросился фанатик с ножом, но он сумел защититься и остался в живых после нападения, а ранение в левое плечо быстро зажило.

В Пурим все евреи всего галута получили от Шломо письмо. В нем говорилось, что послезавтра, после Шушан Пурима, можно в один и тот же час приехать в любые международные аэропорты или морские порты и навсегда отправиться в обновленный Израиль. Позднее воздушного и морского сообщения с Израилем никогда не будет. Ехать могут не только галахические евреи, но и подпадающие под закон о возвращении – такова высшая милость пробившего Часа. После этого письма всякая электронная и телефонная связь с жителями Израиля оборвалась…

На следующий день, не исключая того, что разыгрывается всемирный Пуримшпиль (извечная еврейская осмотрительность), люди начали звонить в аэропорты за подтверждением бесплатных мистических рейсов в Бен-Гурион и другие шесть аэропортов Израиля. А телевидение на всех широтах уже рассказывало о массовой алии и о том, что ни одно государство мира не будет чинить препятствий для отъезда…

Все это я написал вчера вечером, а сейчас дописываю в самолете – до вылета десять минут. Пилот объявил, что он, как и все другие пилоты воздушных суден, следующих сегодня в Израиль, уполномочен разъяснить, что все поколения евреев от Авраама до наших дней, все евреи, когда-либо жившие на земле, в самый канун Пурима обрели новую – вечную жизнь в Израиле. Все они обрели вечную молодость. И мы при встрече с ними станем молоды навсегда. Вместе мы достроим наш новый Храм, и наша Тора уже стала Израилем, а Израиль – Вечной Книгой. Эрец Исраэль стал совсем отдельным обновленным Миром. И никто никогда и нигде больше не в силах сделать больно ни одному еврею на Свете. В едином порыве мы одели талесы, заранее приготовленные в салоне, прочли Шма и заплакали – ведь нас ждет встреча с умершими родными…

Кто-то спросил у пилота: «Что будет с теми, кто остался? Что будет с миром, который мы покидаем?» Пилот сказал: «Пока об этом знает только Шломо, позже узнаем мы».

Комментарий главного редактора

Как-то стали мы забывать, что именно во время Горбачева получили право открыто быть самими собой. Почти 70 лет до него крайне нежелательно было определять себя верующим, придерживаться идеалистических взглядов, да и любых других, кроме марксистско-ленинских. В худшие времена советской власти за это расстреливали или сажали по 58-й статье, а в лучшие выгоняли с работы и из институтов, а после отчисления из вуза за подобные «проступки» могли отправить на войну в Афганистан. Горбачев, придя к власти, очень быстро прекратил всю это многолетнюю жестокую издевательскую практику. (Кстати, и именно при нем вывели войска из Афганистана). О свободе слова, о политических свободах Сергей Филатов сказал в этом номере, но их появлению в период перестройки предшествовало возникновение свободы совести в самом широком смысле, как свободы на право быть самим собой всегда и везде: открыто выступать носителем любого мировоззрения, за исключением человеконенавистнического.

И о такой свободе совести Михаил Горбачев счел нужным позаботиться незамедлительно. Ибо без нее невозможны были бы никакие кардинальные перемены. И до сих пор именно эта свобода – свобода совести – присутствует в России. Здесь и есть, очевидно, главное завоевание Горбачева. До него среди других секретных циркуляров по отделам кадров тысяч учреждений, в частности, десятилетиями гулял циркуляр с рекомендацией не принимать евреев на работу. После прихода к власти Горбачева ситуация стремительно изменилась. К тому же десятки тысяч людей, много лет находившихся в отказе, смогли без препятствий выехать из СССР. В сущности, при Горбачеве впервые за многовековую историю России евреи получили полноценные гражданские права. При самодержавии была полоса оседлости, и сама по себе принадлежность к иудаизму означала многочисленные на государственном уровне ограничения. В советское время – до Горбачева – все религии были ущемлены, а иудаизм фактически и вовсе под запретом.

При Горбачеве при участии его жены – Раисы Максимовны, которая была реально работающим членом Президиума Советского фонда культуры, были возвращены насильственно выброшенные в советские годы имена религиозных мыслителей, писателей, деятелей культуры. Процесс возрождения духовного пространства в период перестройки носил последовательный целенаправленный характер. Я знаю это, потому что в то время с 27-и лет отвечал за отдел философии и литературы журнала «Наше наследие» Советского фонда культуры. После ухода Горбачева этот процесс хотя и не прервался, но потерял определенную системность, утратив столь необходимое для него покровительство государства.

При Горбачеве по Садовому кольцу шли 600-тысячные демонстрации, в том числе с призывами против Горбачева в связи с действиями советской армии в Литве и Грузии. И такие демонстрации никто не запрещал и не разгонял. Наверно, это и есть признак величия человека у российской власти. Всех горбачевских перемен не счесть…

Давайте вдумаемся: ему было отведено судьбой на эти перемены чуть больше шести лет, и он явно не имел самоцели любым образом удержаться у власти. Потому что оказался настоящим русским интеллигентом. Ему, в условиях противодействия и сопротивления аппарата и силовых структур, приходилось действовать стремительно и даже неожиданно, особенно поначалу. А как было иначе? От того и выявилось у советской перестройки столько болевых точек, среди которых губительные противоречия Ельцина и Горбачева, о которых упомянул Сергей Филатов. Филатов 19 августа 1991 года во время путча, рискуя жизнью, возглавил Штаб обороны Белого Дома, который взяли в плотное кольцо защиты тысячи москвичей. Он был в числе руководителей страны уже в ельцинское время.

Я бы назвал за 25 лет, прошедших со дня назначения последнего генсека, трех политиков, наиболее последовательно отстаивающих именно главную свободу – свободу человека быть самим собой – в согласии с совестью. Это – Михаил Горбачев, уже ушедший Александр Яковлев и Сергей Филатов. Вглядимся в их лица…

Письмо нашло сына спустя 67 лет

После ухода моей мамы Таи Шицгал (1921–2005) я время от времени упоминаю ее в своих размышлениях и воспоминаниях. Боль не утихает, и писать о ней тяжело. Иногда смотрю, как индексируются мои упоминания мамы и папы – Моисея Беня (1916–1983) – в поисковиках интернета. Недавно вдруг я увидел не мою, еще одну, запись о моей маме и факсимильную копию ее письма на фронт 1942 года разведчику Семену Израилевичу Когану. Увидел сразу на нескольких сайтах. Это письмо было отправлено из Куйбышева, где мама, находясь со своими родителями в эвакуации, работала корреспондентом в газете «Строитель Приволжья». Мамин почерк не менялся до ее последних дней. Она всегда оставалась человеком последовательным, искренним, с высокими устремлениями.

С папой мама познакомилась в Москве в 1945 году, после войны, в гостях у родной тети отца – Гени Рейзи Тверской. Вскоре они поженились. В 1946 году родился мой брат Александр (скончался в 1958), а в 1960 году родился я (обоим дали имена в память о папиных прадедушке и отце – Сендере и Зусе) . В конце 1942 года, когда написано письмо, мой папа – Моисей Бень, внук чернобыльского раввина Мовши Бера Тверского, был взводным сапером на передовой в Сталинграде.

Спустя 67 лет мамино письмо на фронт, адресованное разведчику Когану, нашло меня. Чудесным образом оно не затерялось среди миллионов писем миллионам фронтовиков для того, чтобы ее сын в означенный час не просто прочитал эту весточку, но увидел своими глазами живой мамин почерк на пожелтевшем от времени листе из тетради, услышал светлые мамины слова.

Очень надеюсь, что рано или поздно мы снова обретем своих ушедших родных здесь, на Земле…

Вот отрывок из воспоминаний Семена Израилевича Когана, сопровождающий публикацию этого письма в интернете:

«Я храню письмо одно. Знаете сколько ему лет? Я его получил в конце 1942 г. на Воронежском фронте. Как-то к Новому году на передовую пришли небольшие посылочки из тыла. Тогда так было принято, вязали варежки, кисеты и посылали на передовую. Я получил небольшую посылочку. Там был кисет для махорки с вышивкой «дорогому бойцу Красной Армии», пара теплых шерстяных носок и письмо (стилистика автора сохранена):

Не знаю вашего имени, поэтому обращаюсь несколько официально. Да и Вас я не знаю. Одно лишь мне известно, что Вы сражаетесь с германским фашизмом, что отстаивает наше счастье, нашу свободу! И я решила написать Вам, бойцу нашей родины! Привет мой, быть может, долетит до Вас, когда вы будете в сраженьи, но, вернувшись Вы прочтете его и вспомните о нас, девушках, которые ни на минуту не забывают о дорогих фронтовиках. Знайте, каждый наш шаг, каждая мысль связаны с Вами, боевыми друзьями.

И там, в этом кисете, было вот это письмо и ее адрес. Тогда не только я, несколько человек, нас, написали ей письмо. Мы так поняли, что и письмо, и кисет, и теплые носки относятся не только ко мне, это был подарок всем нам, фронтовикам. Это письмо я храню все годы, вот уже шестьдесят шесть лет».

Как я пришел к Менахему Нахуму

До самого последнего времени было известно о потомках двух детей первого чернобыльского ребе Менахема Нахума (1730-1797): адмура Мордехая Тверского и Малки. Писатель Евгений БЕНЬ инициировал архивные поиски в Киеве, которые выявили еще одного сына Менахема Нахума — Шрагу Меера и его потомков, а также, в частности, установили, что Евгений Бень — семь раз правнук первого чернобыльского ребе.

Многому жизнь учит. Из года в год. Вот и меня кое-чему за пять десятков лет обучила. Никак не могу научиться мириться со смертью. Потому что умерли родители: папа в 1983-м, мама — в 2005-м. Пока была мама, казалось, они оба рядом со мной. И она, всепонимающая, рассудительная и безрассудно любящая сына и внуков. Наша с папой Таечка, Таюля. И он, сильный, мощный, открытый и простодушный. Иногда, как ребенок. Папа ушел мужественно. Когда скорая увозила его в последний раз в больницу, отдал мне свои «командирские» часы и сказал: «Береги маму, без нее тебе плохо будет» В последний год жизни мучался тяжелой стенокардией и говорил мне: «Скоро отдам Богу душу». Сталинградский фронт, три года саперских будней, тяжелая контузия и два ранения не прошли даром.

Мой папа — Моисей Зусевич Бень — несколько отличался от большинства других евреев, которых я знал с детства. Всегда был готов постоять за справедливость. Даже на улице. И у него это получалось легко и непринужденно. И неведомая сила помогала, и занятия боксом в ранней юности. При этом меня он почему-то никогда не учил драться. Отзывчив был невероятно: неизменно помогал кому-то. Жили мы достаточно скромно. Но это не мешало папе оказывать друзьям и родственникам всевозможную помощь. Он был внешне удалой, а в сущности какой-то безмерный: если веселился, то радости не было предела. И не только его радости. Помню: несколько раз он плакал. Причины тому бывали веские, и его боль была безграничной.

Очень любил показывать мне старинный альбом с фотографиями его ушедших из жизни папы и мамы и ее родни, которую называл «Тверской мешпухой».

Сейчас я понимаю: всем сердцем он радовался принадлежности к еврейству. А душа его была по сути шире еврейской души. Потому что была по природе хасидской душой. И шире хасидской души, потому что была по наследству душой — от чернобыльских Тверских.

Про то, что дедом отца по его маме Саре Нехаме был раввин из Чернобыля и Белой Церкви Мовша Бер Тверский, я знал от папы. В другие подробности рода Тверских, согласно законам советского времени, он меня не посвящал. Среди бумаг Сары Нехамы Мовша Беровой Тверской сохранилось свидетельство о ее хупе 1913 года в Киеве с моим дедом Зусем Исраэлевым Бенем. Зусь Бень был художником, учился в киевском отделении Императорской академии художеств. Вместе с женой в 1910-е годы они имели небольшую фотомастерскую в Киеве на Львовской улице.

Последние четыре года, узнав о легендарном роде чернобыльских раввинов, я стал выяснять, каким образом с ним связан мой прадед. Выяснил по известным источникам, что у сына первого чернобыльского адмура Менахема Нахума (1730-1797) — адмура Мордехая Тверского (1770-1837) было восемь сыновей, старший из которых Аарон (1787-1872) всю жизнь провел в Чернобыле. И я пришел к выводу, что мой прадед — один из внуков Аарона. Написал об этом в журнале «Алеф» (№972, 2008).

С тем и приехал в Бней-Брак. Там констатировали, что в обширном своде данных о потомках Мордехая Тверского, сына Менахема Нахума, никаких сведений о моем прадеде Мовше Бере Тверском и его отце Сендере (к тому времени я уже знал наверняка от родственников и это имя) не содержится. В Бней-Браке меня адресовали в Нью-Йорк к знатоку рода, составителю фундаментального альбома «Великие раввины чернобыльской династии» (2003) Ицхаку Мееру Тверскому. Ицхак Меер по телефону подтвердил услышанное мной в Бней-Браке. Но при этом он напомнил о том, что, по преданиям, у первого чернобыльского ребе, кроме Мордехая, был еще старший сын Моше, возможно, умерший при жизни отца. И про детей Моше пока ничего неизвестно. Ицхак Меер вывел меня на киевского архивиста-исследователя Сергея Кутнего…

Так началось выявление документов. Первые недели не везло: «ускользали» даже мой прадедушка Мовша Бер и три его младших брата. Я почувствовал, что через некоторое время коллега из Киева может счесть меня за «генеалогически помешанного», а их, как известно, в наше время на свете хватает. По моей инициативе С. Кутний «переключился» на 1870-е годы и раньше. В Киевском государственном областном архиве начался просмотр так называемых ревизских сказок, в которых велся учет населения Российской империи для уплаты налогов. Результаты не заставили себя ждать.

В 1874 году «нашлись» мой прапрадедушка Сендер 26-ти лет и его отец Иось (Иосиф) Хаимович Тверский 46-ти лет. По соседству с ними записан другой мой прадедушка Исраэль Бень, сын которого Зусь через 39 лет женится на моей бабушке — внучке Сендера Тверского (ф. 280, оп. 2, д. 1572, л. 759об.-760). В «сказках» за 1850 год был «выявлен» Хаим Иосиович Тверский со всей его семьей, включая уже «нашедшегося» сына Иося (ф. 280, оп. 2, д. 1000, л. 582об.-583). В 1834 году содержатся сведения об Иоселе (Иосифе) Мееровиче Краснощеком, умершем в 1827-м, и семьях его трех сыновей Нухима (Нахума) Тверского 33-х лет, Хаима 27-ми лет и Мовши 23-х лет (ф. 280, оп. 2, д. 641, л. 198об.-199). При этом в записи 1834-го помечено, что во время предыдущей «переписи» 1815 года Иоселю Мееровичу было 45 лет, то есть, он родился в 1770 году. Тут я остановил взгляд на перекличке отчества «Меерович» с известной в иудаике книгой (Славут, 1798) Менахема Нахума «Меор эйнаим» («Светоч глаз»). И самого Нахума в литературе иной раз называют по имени этого труда. В то время в Киеве находится запись 1815 года, где мой предок Иосель имеет два отчества: Шрагович Меерович (ф. 280, оп. 2, д. 353, л. 112об.-113). И я понимаю, что Иосель Шрагович Меерович — не сын Менахема Нахума.

При этом Сергей Кутний рассказывает, что во всех документах по истории чернобыльской общины он не встречал имя Шрага ни разу, кроме указанного случая. Я делаю вывод, что двойное имя Шрага Меер («Свеча того, кто светит») имеет сакральный характер и предполагаю, что кому-то были нужны веские основания, чтобы так назвать сына. Когда-то совсем другой Шрага Меер являлся сподвижником легендарного рабби Акивы.

Ревизская сказка 1818 года подтверждает наличие в Чернобыле трех братьев: Нухима, Хаима и Мовши Тверских (ф. 280, оп. 2, д. 375, л. 756).

Интрига поиска достигает кульминации. Остаются только «сказки» за 1795 год, в которых записи на русском языке дублируют предшествовавшие им записи на польском. Если предыдущие переписи и велись, то польскими властями, и на Украине не сохранились.

И 1795 год приносит удачу. Есть запись о Нохиме Гершовиче (Менахеме Нахуме) и его жене Фейге Юдковичевне, сыне чернобыльского ребе — Мордухе (Мордехае) и его жене Соре (Саре) Аграновичевне (ф. 280, оп. 2, д. 52, л. 405об.-406). С тем, что давно известно, одно расхождение: жена Менахема Нахума здесь названа Фейгой при том, что по неархивным авторитетным источникам имя его жены — Сара. Жена Менахема Нахума — Сара была внучкой рава Ицхака Шапиро из Ковна и Люблина, потомка РИБаМ, РаШИ и Раббанов Гамлиелей и их великих предков царского рода соответственно. Два вероятных объяснения: или Фейга — второе имя Сары (два имени одного лица, характерные в хасидских семьях, в записях 1795 года ни разу не фиксировали), или Фейга — вторая жена Нахума, а его первой жены Сары к тому времени не было в живых.

Неподалеку от Нохима Гершовича и Мордуха в Чернобыле в 1795 жил Меер Нохимович 40 лет со своей женой Малкой Янкелевичевной (ф. 280, оп. 2, д. 52, л. 390об.-391). При этом в ревизских сказках именно Чернобыля за 1795 год отчество Нохимович (Нохемович, Нухимович, Нахумович) встречается только у Мордуха и Меера. Имя же Нохим — в 1795 году есть только у Менахема Нахума. В ревизских сказках 1815 года Меера Нохимовича уже в Чернобыле нет. Зато в 1795 году в Чернобыле был Иосель Шрагович (ф. 280, оп. 2, д. 52, л. 416об.-417) при том, что, согласно записи 1815, он перед 1814 годом на какое-то время покидал Чернобыль. И последняя находка: в 1818 году в Чернобыле проживал Айзик (Ицхак) Меерович Тверский 22-х лет (ф. 280, оп. 2, д. 375, л. 768).

Итак, в 1795 году в Чернобыле проживал Меер Нохимович. Один из двух мужчин с таким отчеством. Кто его отец? Если единственный в городе Нохим (Менахем Нахум), тогда позднее в чернобыльских реестрах должны быть Тверские — сыновья и внуки Меера (сына Менахема Нахума). И они есть.

Становится очевидным, что Меер — сын Нохима; Шрага Меер — дедушка Нухима, Хаима, Мовши Тверских; Меер — отец Ицхака Тверского — это одно лицо. И это лицо — Шрага Меер — еще один сын первого чернобыльского ребе Менахема Нахума (в местном еврейском обиходе ребе Нохема). Праправнука легендарного Адама Баал Шема из Ропшиц (ск. 1712), лично принятого в Праге императором Австро-Венгрии Максимиллианом.

Мне же доводится быть потомком первого чернобыльского ребе Менахема Нахума в десятом колене, его семь раз правнуком.

Согласно Положению о евреях 1804 года еврейское население Российской империи должно было носить фамилии. До того фамилий не было. Судя по всему, первым «официально» фамилию Тверский взял младший сын Нахума адмур Мордехай Тверский, сыгравший огромную роль в укреплении духовного влияния своего рода. Он стал отцом восьми сыновей, распространивших чернобыльский хасидизм по Украине и Белорусии. Разумеется, фамилия образована от города Тверия (Израиль), где когда-то шла работа по созданию Талмуда, в которой, по преданию, принимали прямое участие предки жены ребе Нохема — Сары. К тому же жена Мордехая — другая Сара — дочь карлинского адмура Аарона Великого (1736-1772) имела старшего брата Янкеля (ск. 1787), который во второй половине 1770-х годов переселился в Эрец (не исключено, что в Тверию) и основал там хасидскую общину. Это могло стать дополнительным аргументом для использования фамилии «Тверские».

Мой предок Иосель, внук Менахема Нахума, дважды (при жизни и после смерти) был записан Краснощеким, очевидно, по его внешним признакам. Своим же трем сыновьям он дал фамилию Тверские, в том числе старшему Нухиму (Нахуму), родившемуся в 1801 году — всего через четыре года после смерти прадедушки.

Спустя еще несколько дней Сергей Кутний обнаружил в том же Киевоблархиве в первой общероссийской переписи населения 1897 года подробную информацию о семье моего прадеда Мовши Бера Тверского (1864, Чернобыль — около 1910, Белая Церковь) и семье его мамы Брохи (родилась в 1842), жившей с тремя младшими братьями прадедушки (ф. 384, оп. 9, д. 527, л. 118, 122). Все они проживали в одном доме на Завальной улице в Чернобыле. Отец Мовши Бера — Сендер Тверский к тому времени уже умер, и его вдова Броха была хозяйкой небольшого заезжего дома. В реестре 1897 года присутствуют четыре дочери Мовши Бера. Вторая из них Сура (Сара) Нехама Тверская восьми лет — и есть мама моего отца. Среди документов моей бабушки сохранилось изображение Большой Синагоги в Белой Церкви с ее пометкой на идише: «Община». Папа рассказывал мне, что его дед р. Мовше Бер Тверский в последние годы своей короткой жизни был раввином в Белой Церкви. Теперь я надеюсь, что подтверждение этого факта найдется в архивах.

В архивах есть и потенциальное поле для поиска еще одного сына Менахема Нахума, которого, согласно преданиям, звали Моше. По записям 1818 года в Чернобыле находилось еще несколько семей с фамилией Тверские. Возможно, у Моше было какое-то второе имя. Не исключено и то, что он был не сыном, а родным братом первого чернобыльского ребе.

Ревизские сказки 1795, 1815, 1834 годов свидетельствуют о чрезвычайно высокой смертности у евреев Российской империи. Например, евреи старше 40 лет в ревизских сказках за 1815 год Радомысльского уезда, в который входил Чернобыль, встречаются очень редко. Люди разных возрастов бесследно исчезают из записей, промежуток между которыми составляет пятнадцать-двадцать лет. Уровень жизни евреев в полосе оседлости в конце XVIII века — первой четверти XIX века был на уровне жизни крепостных из неблагополучных губерний. Кстати, возраст до конца XIX века определялся ревизорами приблизительно и «на глаз», написание одних и тех же еврейских имен постоянно варьировалось, особенно из десятилетия в десятилетие.

Свет хасидских цадиков помогал обездоленному еврейству выживать с памятью о предназначении Народа. И евреи в тяжких повседневных трудах и молитве сохранили себя для истории и своих потомков.

По хасидскому преданию, когда ребе Нохем впервые приехал к Баал Шем Тову, тот весь шабэс смотрел на гостя с неприязнью. Когда супруга БеШТа спросила о причине этой неприязни, БеШТ сказал, чтобы она опасалась этого человека. Ребецн хорошо разбиралась в людях и возразила, что она видит Менахема Нахума праведником. На что Баал Шем Тов ответил: «Да, он хочет своими добрыми делами украсть весь Ган Эйден и Будущий Мир».

Час суесловия

«Школа злословия» на НТВ с Татьяной Толстой и Авдотьей Смирновой — передача, отличная от всех других на российском телевидении. Отличная как своей постановкой бытийных проблем, так и нерушимой связью с плотью и кровью культуры. 30 июня 2009 года гостем «ШЗ» был Юрий Фрейдин, представленный ведущими психиатром, литературоведом и душеприказчиком вдовы Осипа Мандельштама — Надежды Яковлевны.

После смерти Н.Я. Мандельштам в 1980 году по ее завещанию Фрейдин хранит архив Мандельштамов и участвует в подготовке изданий поэта. При этом с добровольно принятыми обязанностями хранителя архива и публикатора-источниковеда он справляется весьма достойно, чем вызывает несомненное уважение у людей сведущих.

В концовке «ШЗ» Юрий Фрейдин разъяснил, что своим участием в передаче стремился, чтобы Осипа и Надежду Мандельштамов больше читали и, как ему кажется, сегодня он выполнил свою задачу.

Специфика выступления г-на Фрейдина в «ШЗ» состояла в том, что он судил современников Мандельштамов будто бы от их имени в 2009 году, как, по его разумению, это делала Надежда Яковлевна тридцать, сорок и пятьдесят лет назад.

Весьма странно, когда Фрейдин позволяет себе на весь мир говорить о лермонтоведе Эмме Григорьевне Герштейн (1903-2002) — авторе книги «Новое о Мандельштаме» (1986), что в жизни та была «сексуально уязвлена» и страдала от карьерной нереализованности. Несомненно, Надежда Яковлевна Мандельштам судьбой выстрадала свой взгляд на современников, и ее взгляд не мог быть всегда лицеприятен. Но какое право имеет Юрий Фрейдин в столь бестактном тоне говорить об ушедшем в столетнем возрасте человеке из совсем уже иной эпохи? И сам г-н Фрейдин признался, что лично с Э.Г. Герштейн знаком не был, только однажды с ней говорил по телефону. При этом ему почему-то не понравилось, что Эмма Григорьевна просила у него фотографии брата Надежды Яковлевны — Евгения Хазина, в которого она была в молодости влюблена, и готова была в свою очередь дать Фрейдину фотографии других своих современников. «Это нехорошо ее характеризует», — безапелляционно заявил в тот вечер литературовед и медик, к тому же публично порассуждавший о психиатрическом диагнозе Мандельштама периода первого ареста и ссылки.

Увы, и чистое, и грязное белье Осипа ли Мандельштама, Надежды ли Мандельштам, Эммы ли Герштейн сегодня мало кому интересно. Похоже, Юрий Львович 30 июня перепутал их всех со звездами шоу-бизнеса. И никто, даже г-н Фрейдин, не имеет права говорить от имени давно ушедших из жизни замечательных людей о других ровесниках Серебряного века. Ведь никто из них не может с ним согласиться или его опровергнуть.

30 июня у духовно близкого Надежде Яковлевне человека была уникальная на сегодняшний день возможность напомнить миллионам о трагической судьбе и творчестве Мандельштамов. Юрий Фрейдин эту возможность использовал весьма своеобразно.

Скажу, что при этом я неизменно уважительно относился и отношусь к историку литературы и человеку — Эмме Григорьевне Герштейн, и к биографу Мандельштамов и человеку — Юрию Львовичу Фрейдину. Мне в качестве редактора случалось сотрудничать два десятка лет назад с ними обоими. И я не могу припомнить ни одного нелицеприятного высказывания Э.Г. Герштейн в адрес Фрейдина.

Может, упустил Юрий Львович из виду, что слышали его не десятки знатоков русской поэзии, а десятки миллионов зрителей НТВ.

Не щадя живота своего

Выступление на церемонии в Иерусалиме

10 мая в Иерусалиме прошел традиционный Парад Победы, организованный Израильским союзом воинов и партизан — инвалидов войны. По инициативе Еврейской общественной палаты в России в параде впервые приняла участие российская делегация, в которую вошли участники Великой Отечественной, представители общественных организаций, дети и внуки фронтовиков.

Когда солдат шел в бой за советскую родину, за родной огонек, он, быть может, сам того не понимая, вставал несокрушимой стеной за весь Божий мир, а значит, и за библейский народ, и за евреев. И еврейские солдаты и офицеры, идя на смертный бой под хриплый, надорванный военными буднями призыв командира «за родину, за Сталина», защищали Россию. Но при этом они вырастали твердью за своих праотцев. За Авраама, Ицхака и Яакова, за Моше, Давида и Шломо. За еврейских мудрецов и цадиков эпохи рассеяния. За своих мам и пап. И, конечно, за нас — своих детей и внуков, часть из которых и посейчас разбросана по свету, и которых даже помимо их воли всегда ждет Эрец Исраэль. Страна, которая после Великой Победы над фашистской нечистью стала возрожденным еврейским государством со своей новой историей.

Согласно Заветам, день еврея прожит зря, если в этот день не проявилась первородная жертвенность еврейской души. Фронтовики-евреи вместе с фронтовиками многонационального Советского Союза изо дня в день на протяжении долгих четырех лет страшной войны, не щадя живота своего, не страшась окопных крови и грязи, спасали нашу цивилизацию от коричневой чумы. Ратный подвиг советского народа — русских, белорусов, евреев, грузин… — это пример того, как жертвенная святость сокрушает темные силы.

Это было огромное счастье — участвовать рядом с победителями в Параде Победы на Святой Земле. Дай Всевышний здоровья всем фронтовикам на свете, живущим в наши дни! Благословенна священная память о погибших и умерших участниках войны! Веянуху бешалом аль мишкевотейгейм.

Да будет Земля Израиля цветущим садом в память о людях всех национальностей, свершивших праведный подвиг спасения Божьего мира! Спасибо израильскому Союзу воинов и партизан — инвалидов Второй мировой войны за организацию этого совместного праздника в Иерусалиме!

Ежемесячная газета "ИНФОРМПРОСТРАНСТВО"

Евгений Бень. Из новых эссе

Эти книги и есть святыни