Ежемесячная газета "ИНФОРМПРОСТРАНСТВО" Copyright © 2009

Рина Левинзон

Дом Агнона в Иерусалиме

У дома Агнона простые и благородные очертания, в саду розы и маргаритки, а сосны и кипарисы посажены самим поэтом.

Дорога к этому дому была долгой. Свой собственный дом у писателя – у кого из великих он был? Анна Ахматова, по ее собственным словам писала в основном на чужом подоконнике. Не было никогда и своего жилья у Марины Цветаевой с тех пор, как революция отняла у нее отеческий дом. Свободный от века Мандельштам так умел радоваться малому! Он был бы наверное счастлив любому тихому закутку, Но последним страшным его пристанищем стала вечная мерзлота, такая страшная, что не только замучила голодом, убила его, но и могилы после смерти не дала. Его судьбу разделил другой петербургский поэт Хаим Ленский, писавший свои нежные стихи на иврите. Один из самых нежных поэтов ХХ века, отдавший свой талант ивриту, писавший в полной неизвестности, в ледяной темноте тоталитарного государства и поплатившейся за это жизнью. И у него нет могилы, так же как нет могилы у всех поэтов погибших в катастрофу.

В Израиле же все совсем по-другому. Дом здесь – не просто дом, не просто собственность, Он знак того, что мы перестали блуждать, что больше нас никто никуда не вышлет, что за нами не придут. Что, наконец, мы, родившиеся в изгнании, обрели свой дом.

То, что сказал Агнон в своей Нобелевской речи о себе, он сказал обо всех нас. « В результате исторической катастрофы, когда Тит римский разрушил Иерусалим, и Израиль был изгнан из своей страны, я родился в одном из городов изгнания… Но всегда я рассматривал себя, как рожденного в Иерусалиме. Во сне, в ночных видениях, я видел себя стоящим с моими братьями левитами в Святом Храме, поющим вместе с ними песни Давида, царя Израильского. В пять лет я написал свою первую песню, Я написал ее, тоскуя по отцу. С тех пор я написал много стихов, но ни один из них не уцелел. Дом моего отца, где я оставил их, сгорел в первую мировую войну, и все, что я хранил в нем, сгорело. Молодые ремесленники, портные и сапожники, которые работая, пели, бывало мои песни, погибли в первую мировую войну, а многие из тех, кто не был тогда убит, зарыты в землю заживо вместе с их сестрами, которые красотой своей украшали наш город и пели мои песни своими нежными голосами. Судьба певцов, погибших в огне, подобно моим песням, была также судьбой книг, написанных мною позже. Все они взошли пламенем на небо, как и во время пожара, когда сгорел мой дом в Бад-Гомбурге… Среди сгоревших книг была рукопись большого романа объемом около семисот страниц. Вместе с этим романом под названием «Вечная жизнь» сгорело все, что я написал со дня, когда выехал на чужбину из страны Израиля, включая книгу, написанную вместе с Мартином Бубером». Сгорело в том пожаре 4000 книг на иврите – вся библиотека Агнона.

Два раза горел его дом, его рукописи. Он принимал это, как знак, как напоминание и, вернувшись в Иерусалим, больше никогда не покидал его – разве только для получения Нобелевской премии в 1966 году. А стихи его, которые сгорели и взошли на небо, может быть они, эти сгоревшие стихи, сделали его прозу такой до головокружения поэтичной…

Агнон всегда говорил, что писатель должен писать. У него было сильнейшее ощущение своего предназначения, своей миссии на этой земле. Агнон писал каждый день с утра по 6-8, порой по 10 часов. Он писал, стоя за амвоном – так велик был его трепет перед святым языком, каким изначально был для него иврит.

Дом Агнона в Тальпиоте, что на улице Клаузнер, 16, на углу – небольшой из простого камня.

Он в том месте, где живет ветер и можно угадать вдали Мертвое море (на иврите оно называется Соленое море). Дом его полон таинственных великих наших книг и до сих пор хранит его дыхание, его дух, его присутствие, что-то, что выше смерти, иначе откуда у нас, посетивших его сейчас, это новое видение вещей и событий, новое ощущение себя, своего народа, своей истории. Ступеньки, окна, сад… Сразу за ним открывается бесконечная даль, словно нет границ у Иерусалима. Дом Агнона, в котором писатель прожил почти сорок лет, содержит в себе мир такой огромный, такой ощутимый и такой влекущий, полный знаков, символов, намеков…

Была в моем детстве песенка: «Аф ун припечек брент а фаерул…». Эта песенка, неизвестно каким чудом попавшая в Свердловск, заменяла мне все еврейские праздники, о которых я не знала, и все наши священные книги, о которых я не подозревала. Но все же, как ни прятали от нас, как ни скрывали за семью печатями, как ни запрещали и как ни грозили – что-то проникало сквозь тысячи километров и заслонов. И если это не дух – то что? Все то подспудное, тот невнятный огонь, который поддерживал в нас ту неведомую силу и достоинство, здесь в доме Агнона вдруг стало явным, как слова его скупые, которые он отбирал так тщательно, как дорога жизни его. Так же стоят в его кабинете любимые его книги – всего 10000 томов. Среди них те, о которых он сказал в своей Нобелевской речи: «Кто были мои наставники в поэзии и литературе? Прежде всего Священное писание (Танах), по которому я учился складывать буквы, затем Мишна и Талмуд, затем Мидрашими комментарий Раши к пятикнижию (Торе)».

После них Поским, позднейшие толкователи Талмудических законов, наши великие поэты и средневековые мудрецы во главе с наставником нашим Рамбамом, благословенна его память.

Мы никогда даже не слышали об этих книгах, а он возвращался к ним ежедневно, ежечасно, и все они так или иначе заключены в его книгах, Исследователи могут объяснить источники его книг и говорят, что тот, кто не знаком с источниками Агнона, не поймет его книги никогда. Но мне кажется, что поймет. Но совсем другим, высшим почти интуитивным пониманием, которое не смогли отнять у нас ни коммунисты, ни ассимиляторы. Тот, кто откроет свое сердце книгам поэта, почувствует всей сутью своей, всей жизнью своей, что это о нем, о нас, обо мне.

Писатель говорил: «Мертвое море, которое каждое утро с восходом солнца я видел с крыши моего дома, ручей Арнон, в котором я купался, ночи, которые я проводил с благочестивыми верующими у Стены Плача – все это открыло мне глаза на обетованную землю нашу и священейший из ее городов». И если есть что-то у нас, что может укрепить душу и дух, то это слово Агнона, и оно так близко – только руку протянуть – написано на всех камнях Иерусалима на всех листьях олив.

Агнон, так полно отождествлявший себя со своим народом, не стремившийся казалось бы к глобальным темам, может быть, самый еврейский писатель Израиля. Он-то и стал нашим единственным лауреатом Нобелевской премии по литературе – еще одно доказательство того, что когда человек остается собой – он понятен миру. Шай Агнон сказал об этом в своей Нобелевской речи, когда объяснил, почему перечислил названия еврейских книг, оказавших на него влияние, но не те, которые читал по-немецки: «По недостатку времени не стану приводить перечень названий. Почему же тогда я сделал это по отношению к еврейским книгам? Потому что именно еврейские книги сформировали меня, и сердце подсказывает мне, что именно они те поручители, что рекомендовали удостоить меня Нобелевской премии». Отношение Агнона к книге близко нам своей трепетностью. Это им однажды сказано, что если человек уронил одновременно книгу и золотую монету, то следует прежде поднять книгу, а монету потом. Агнон считал, что слово – это сила, а подлинная сила – это слово. И что из всех секретов наиболее скрытых от человека особенно велик секрет языка и секрет поэзии.